Когда мы вышли из здания, Дэйв сделал два моментальных снимка церкви на поляроид: один для бургомистра (чему тот, кажется, очень обрадовался) и один для Билла – в качестве фотоотчета. Еще одна фотография запечатлела момент, когда появилась Концесса – она помогала со стиркой во время миссии в Кибуе. Она была искренне удивлена, увидев нас снова. Мы отправились в офис Нкурунзизы, сопровождаемые взглядами, кажется, всего городка. Я слышала, как поют заключенные в тюрьме – они пели те же песни, что и во время нашей миссии. Несколько дней спустя мы вновь приехали в церковь – на сей раз осмотреть могилу. Она сильно заросла – какими-то безумными фиолетовыми сорняками и белыми цветами, – а на дне стояла вода. Мы сфотографировали эту лужу для Билла, чтобы он мог организовать откачку воды. Также я осмотрела обитель монахинь: здесь сорняки были прополоты, некоторые двери заменены, и только лишь стены и потолок хранили кровавые отпечатки – воспоминания о страшной бойне.
Если честно, мне было радостно видеть, что наше пребывание не оставило каких-то явных следов – вот разве что разрытая могила, пара завалившихся под деревья наколенников и полицейская лента, которую удачно приспособили для разметки клумб за церковью и возле гостевого дома.
А вот визит катера Патриотической армии Руанды вызвал у меня совсем иные чувства. Катер подошел к берегу как раз во время ужина. Я замерла, но быстро пришла в себя и продолжила есть шашлычки-брошетты. К счастью, ночью я спала хорошо – образы из прошлого меня не тревожили.
На следующее утро мы снова посетили префекта. Он позвонил Нкурунзизе, чтобы узнать, что можно сделать, как защитить мемориал. Найдется ли кто-то, кто может врезать замок в церковные двери. Увы. Когда-нибудь, возможно, представится случай, и слесарь из коммуны, если таковой вообще имеется, наверное, сможет приехать и что-то сделать, но это не точно. Было абсолютно ясно, что ни Кабера, ни Нкурунзиза не хотят с этим морочиться. В итоге решение вопроса было отложено до ноября – там Билл вернется и, глядишь, чего придумает. Мы расстались, обменявшись самыми теплыми пожеланиями.
Прежде чем покинуть Кибуе, мы заехали на стадион, расположенный практически в центре города. Именно здесь в 1994 году был проведен еще один ужасающий акт массового убийства. Тела погибших похоронили прямо на футбольном поле. Вокруг стихийного захоронения возвели кирпичную стену и высадили цветы. Земля вздымалась буграми, а табличка неподалеку на киньяруанде, французском и английском рассказывала о том, что здесь тогда произошло. Быть может, префект не слишком заинтересовался идеей сделать мемориал в церкви именно потому, что у него уже был один – на стадионе.
Следующие несколько дней мы составляли отчеты для Билла. А в перерывах посещали Руандийский кооператив ремесленников, где продавались образцы народных промыслов, и ювелирные магазинчики. А еще нам наконец удалось попробовать традиционную руандийскую кухню: запеченную курицу, жаренную на решетке рыбу, местный вариант картофеля фри, салат табуле, бобы со сливками, картофель и горох. За всю эту роскошь владелец ресторана не взял с нас ни цента, хотя мы очень настаивали. Мы с Мелиссой проводили много времени с Пьером и Кусом: они отвезли нас на рынок Кигали (там ножи-панги использовались только для нарезки мяса, да), где я купила для матери «африканскую» ткань (сделанную, впрочем, в ОАЭ). Мы забежали в местное кафе, где оказались единственными «иностранцами». Потом до поздней ночи (или раннего утра) мы развлекались в «Кадиллаке», самом популярном ночном клубе Кигали тех лет, где руандийцы, сотрудники ООН и работники всевозможных НПО танцевали вместе под пульсации заирских и алжирских ритмов. Я поняла, зачем иностранцы, жившие в Руанде год или больше, приезжали отдохнуть в гостевой дом в Кибуе: после рабочей недели требовался отдых, и веселое и относительно раскованное заведение вроде «Кадиллака» очень помогало выдохнуть.
Однажды вечером вся наша команда отправилась на ужин в Американский клуб, и я с удивлением обнаружила, что Эфрем, консьерж из «Кибуе», тоже идет туда. Пока мы шли, я спросила, не женился ли он, как планировал, когда мы виделись в Кибуе. Эфрем покачал головой: когда невеста увидела, что его дом «сломан» во время геноцида, она отказалась выходить за него. Не имея какой-либо собственности, руандийские мужчины не могут жениться. Он пожаловался, что у него нет ни друзей, ни семьи, ни денег. Я не знала, что сказать.
Уже в ресторане клуба я поняла, что Эфрем работает там официантом, обслуживая в основном сотрудников МТР и различных международных НПО. Многие из них часто приезжали в гостевой дом в Кибуе на выходные и хорошо знали Эфрема. Несмотря на его квалификацию метрдотеля, ему приходилось браться за любую доступную работу. Бренда Сью, прокурор Трибунала, пообещала устроить его на место охранника в своем доме.
Многие частные дома в Кигали имели охрану – я узнала это, когда Хосе Пабло предложил мне и Мелиссе поселиться в его доме, когда собирался уезжать в Боснию. Дом находился в пригороде Кигали, Кикукиро, и Хосе Пабло жил там вместе с Умбертом де Биолли, юристом Трибунала из Бельгии. Я помню первую нашу с Мелиссой поездку туда: мы ехали за Пьером и Кусом мимо заполненных людьми бистро и магазинов, а потом вдруг оказались в районе разбитых дорог и едва выглядывавших из-за высоких ворот и заборов домов. У дома Хосе Пабло стоял охранник. Несмотря на ночную темень, я разглядела, что это древний старик с большой палкой. Я не понимала, как он может обеспечить какую-то безопасность. Однако поселившись в этом доме, я начала чувствовать благодарность этому человеку за его присутствие.
Мы с Мелиссой часто шутили – «Вот это жизнь!», – сидя на задней веранде дома Хосе Пабло и любуясь садом. Мебель в комнатах была из резного дерева, а чехлы на подушках – из темно-желтой с бордовыми узорами ткани канги. Мы наслаждались гостеприимством Умберта – каждое утро, перед тем как уйти в офис Трибунала, он готовил для нас завтрак. Мне понравился тот опыт: жизнь в пригороде с ежевечерним возвращением домой после работы. Кроме того, возможность заглянуть в жизнь людей через освещенные окна и дверные проемы соседних домов – пусть на мгновение, – помогла увидеть Руанду живой. Я видела, как люди смеялись и плакали, радовались и огорчались, как стригли друг другу волосы, продавали прямо из окон домов кока-колу и фанту или пытались строить еще какой-то малый (микроскопический!) бизнес. Неожиданно, но именно с этими днями связано одно из самых моих ярких воспоминаний о Руанде.
…Умберт показался мне чем-то средним между воспитанным отличником и честным бюрократом: блондин с классической стрижкой, васильковыми глазами за строгими очками и со здоровым румянцем на щеках. И его громкое беззаботное пение во время утреннего душа вполне соответствовало сложившемуся в моей голове образу. Поэтому я была удивлена, когда однажды он пригласил нас с Мелиссой съездить с ним в одно место, адрес которого не назвал, но добраться до которого оказалось возможным, только преодолев запутанную сеть безымянных проселочных дорог. Мы приехали и увидели дом за высоким забором. Пройдя внутрь, мы обнаружили, что земляной двор чисто выметен, а нас ждут две женщины. Они пригласили нас в небольшое помещение, где собралось множество детей разных возрастов, пришедших поприветствовать Умберта, а самые маленькие даже начали соревноваться за место у него на коленях. Наконец он объяснил нам, что это приют для сирот, но не обычный. Мы вышли во двор, где для нас были установлены три стула. После того как мы устроились, все дети – от самых маленьких до подростков – выстроились в две шеренги и, преодолев некоторую робость, сначала исполнили танцевальный номер, а затем спели длинную песню на киньяруанда. Исполнение было прекрасным, слаженным и вполне профессиональным. Я улыбалась так сильно, что мои щеки начали ныть.
Когда стихли аплодисменты, Умберт начал что-то медленно вытаскивать из кармана. Ребятишки посмелее сразу ринулись к нему, а более застенчивые остались стоять поодаль, не сводя, однако, глаз с рук Умберта. Воздушные шарики! Восторг был таким же, как тогда в городке у шахты. Умберт припас шарик для каждого ребенка: я поняла, что он уже бывал в этом приюте не раз и не два. Позже он говорил мне, что любит дарить воздушные шарики – это лучше, чем сласти, от которых портятся зубы. Умберт неожиданно для себя обнаружил, что даже дома, в Бельгии, он думает о Руанде. Руанда осталась с ним, осталась в нем навсегда, как и во мне.
После геноцида в Руанде зафиксировали одно очень неприятное явление. Сирот – а их оказалось свыше ста тысяч – нередко усыновляли для того, чтобы сделать из них прислугу. Желая уберечь детей от этой страшной участи, две женщины создали приют, где дети могли жить до восемнадцати лет. Выступая на свадьбах и других торжествах, дети зарабатывали деньги на содержание приюта. Это было похоже на руандийский вариант группы «Семья фон Трапп» – австралийского семейства, выступавшего с концертами, только у африканских детей было две «матери» (их обеих называли маман).
Мы пробыли с детьми весь день, посвятив бóльшую часть времени играм. Затем мы отвезли одну из маман и ее подопечную в больницу Кигали для осмотра. Девочка очень сильно кашляла, все время смотрела на нас и застенчиво улыбалась. В больнице почему-то пахло не антисептиками, а апельсинами и тушеной говядиной.