— Какая стеклянная дверь? — спросил официант.

— Да та, такая огромная. — Они разводили руками, показывая, как она велика.

— Здесь только одна стеклянная дверь, — ответил официант и указал: — Вот эта.

— Бог ты мой, — недоумевали они, — а мы и не заметили.

Дверь была маленькая, собранная из множества разболтанных и поцарапанных кусочков стекла, соединенных безвкусными, кричаще зелеными металлическими рамками.

Мужчина и женщина не могли оторвать глаз от двери, они мучились, им было в буквальном смысле слова больно от того, какую шутку сыграло с ними время. Они глядели на дверь словно на свою мечту, свою молодость. И не узнавали. Выяснили, как дверь открывается, куда она ведет.

— Не может быть, — настаивала женщина. — Этого просто не может быть.

— Однако, судя по всему, так оно и есть, — сказал мужчина. — Человеку, с вашего позволенья, свойственно ошибаться. Особенно после стольких лет. Человек, с вашего позволенья, иногда обманывается.

Теперь им показалось забавным, что когда-то, двадцать лет назад, они нашли это место прекрасным, удивительным, волшебным. Смешно, до чего же они были наивные, неискушенные.

— Даже дома у нас стеклянная дверь и то больше, — заметил мужчина. — Гораздо больше.

— Больше и красивее, — уточнила женщина.

Ложечка за ложечкой они отправляли в рот мороженое. Молча. Не говоря ни слова.

Они как-то сразу почувствовали, что постарели. Никогда больше не поддаться им самообману, наважденью, которое преображает все вокруг. Все стало таким, как оно есть. Отныне им суждено довольствоваться тем, что предлагает действительность. На самих себя больше нечего надеяться. А что может предложить действительность? В лучшем случае вот эту убогую, к тому же и не совсем чистую стеклянную дверь. Да, жизнь прошла.

Женщина достала зеркальце. Молча принялась разглядывать лицо. На лбу и около глаз появились морщины, новые морщины, которых она прежде не замечала. Женщина выглядела бледной и усталой. Она подкрасила губы.

Мужчина — он был поэтом — выглянул в окно. Посмотрел на озеро, на ледяную, подернутую рябью чернильно-черную воду, на которой покачивалась кроваво-красная лодка.

В раздражении он зажмурил глаза и, как всегда, когда бывал не в духе, обратился мыслями к своему единственному утешенью — к работе, к своему ремеслу.

— Знаешь, — окликнул он женщину, — в сущности, я терпеть не могу тех поэтов, которых история литературы по какому-то недоразумению называет «большими». Они обыкновенно несут всякую чушь, пророчествуют, проповедуют, громыхают, шумят, точно море. А на самом деле так же бесплодны и не способны утолить жажду, как море. Поверь мне, малое значительней. То, что совершенно, пусть оно крохотное, неизмеримо значительней. Да ты слушаешь ли меня?