— Спасибо, что навестила.

Тодди повернулась, пересекла палату и вышла через дверь в дальнем конце. Джудит повернула голову на подушке и поглядела в окно, на небо, полное звезд; высоко в сапфирной синеве сиял Южный Крест. Она вдруг ощутила странную, неимоверную усталость. И какую-то отрешенность. Так, подумалось ей, должно быть, чувствуют себя католики после исповеди.

«Война кончится, — все звучали у нее в голове слова Тодди, — может быть, даже раньше, чем мы предполагаем».

«Лазарет ЖВС ВМС, Тринкомали.

16 августа 1945 г.

Дорогая Бидди!

Не знаю, почему так долго не писала, ведь почти две недели я бездельничала, лежа здесь в лазарете. Мы с Тоби Уайтейкером (ты его знаешь, он был адъютантом дяди Боба в Плимуте, до войны) пошли на море купаться, и я ужасно порезалась, наступив на осколок стекла. Наложили швы, врач опасался, не получила ли я заражение крови, потом швы сняли, и я ходила с костылями, но теперь все в порядке, и сегодня днем я возвращаюсь в казарму. А завтра — снова на службу.

Но это письмо — не обо мне, и я не написала раньше потому, что с того понедельника почти все время сидела не отрываясь у приемника в нашей палате — слушала новости. В тот день мы услышали о том, что на Хиросиму сбросили эту бомбу. Это было вскоре после полудня. Играла пластинка Гленна Миллера, мы все занимались своими делами, но тут вдруг в палату влетела старшая медсестра и врубила приемник на полную катушку, чтобы всем было слышно. Поначалу мы думали, что это обычный воздушный налет американцев, но постепенно стало ясно, что все гораздо значительней и несоизмеримо ужасней. Говорят, сто тысяч человек погибло мгновенно, а сам город исчез — был стерт с лииа земли. Ты, конечно, видела уже страшные снимки в газетах — грибовидное облако и бедняги, оставшиеся в живых, все обгоревшие. В каком-то смысле лучше просто об этом не думать, верно? Это даже хуже, чем разрушение Дрездена, и весь ужас заключается в том, что это сделали мы. Страх берет при мысли о том, что эта ужасающая сила теперь с нами и будет с нами всю жизнь.