Отто Мейер наблюдал, как команда Эмпайр Фоллз, пообнимавшись с тренером, гурьбой бежит к линии розыгрыша.

– Не понимаю, – вздохнул он. – Наши ребята достаточно рослые, злые и тупые, и почему каждый год с ними разделываются как с малявками.

Словно в ответ ему, трибуны опять взревели. Фэрхейвен перехватил мяч и занялся делом.

– Черт, – помотал головой Мейер. – Эй, кстати, о малявках. Ты ведь будешь снова баллотироваться в школьный совет? Проклятые фундаменталисты наложат запрет на все библиотечные книги, достойные прочтения, если мне никто не поможет. Не могу же я собрать совет из одних боевитых евреев, сам понимаешь. Это Мэн, да нас здесь не так уж и много. Между прочим, кое-кто из ваших будет даже похуже тех, кто тестирует крепость веры укусами ядовитых змей.

Он не сильно преувеличивал. Многие католики, нехотя признавал Майлз, в своем рвении переисуситъ собратьев-евангелистов заходят слишком далеко, но предпочитал думать, что к такому более склонны прихожане Сакре-Кёр, а не добрые католики из Св. Кэт.

– Посмотрим, – ответил Майлз. – Я божился, что этот срок для меня последний, но…

– Господи, – вдруг вырвалось у Мейера, – о чем мы говорим? Обсуждаем чертов школьный совет. Будто не мы только вчера бегали по этому полю, как эти ребята сейчас.

– Пока, Мейер, – сказал Майлз. – Я бы и рад поболтать, но моя девушка уронила свой костыль под трибуну.

Мейер расплылся в улыбке:

– Я так и подумал, что это Синди Уайтинг с тобой. Хочешь знать правду? Я слегка удивился, увидев ее, она стала такой привлекательной.

Майлз рассмеялся. Мейер был одним из добрейших людей на свете, и таким образом он намекал, что если Майлз решит жениться на деньгах, он не имеет ничего против. И как часто случалось, когда он пересекался с Мейером, Майлз спросил себя, почему они больше не близкие друзья. Их приязнь друг к другу ничуть не уменьшилась с годами, и у Майлза нередко складывалось впечатление, что Мейеру не помешал бы хороший друг. Одна из странностей среднего возраста, заключил Майлз, в том, что человек вдруг обнаруживает, что он принял идиотское решение, сам того не сознавая, как бы невзначай, отдалившись, к примеру, от своих друзей.

Майлз быстро нашел нужную секцию; под трибуной воняло так, словно на протяжении десятилетий пожилые болельщики школьной команды тайком сливали туда содержимое своих калоприемников. К тому времени, когда он отыскал костыль, зацепившийся неведомо как за металлическую опору, тошнота уже подступала к горлу. Неужели кто-то подвесил костыль? Не могла же эта штуковина приземлиться настолько аккуратно. Поставив ногу на пересечение опор и подтянувшись, Майлз сумел постучать по дну скамьи, на которой его дожидалась Синди. Когда она наклонилась за костылем, Майлз увидел ее лицо, светившееся надеждой и радостью, и ему вдруг захотелось остаться под трибуной навсегда. Или еще лучше – дать деру. Когда игра закончится, Синди, сидящую в одиночестве на вершине трибуны, непременно заметят и доставят домой.