– Где мама? – спросил Майлз, ощутив пустоту в доме.

– В церковь отправилась, так она сказала, – ответил Макс. – Она оставила тебе еду в холодильнике.

– Она ходит туда каждое утро, – сообщил Майлз, нисколько не покривив душой. После прогулки на другой берег реки Грейс бывала на мессе каждый день и даже записала Майлза в алтарные служки с начала нового учебного года.

– Уж не чувствует ли она за собой какой вины, – хмыкнул Макс, пристально наблюдая за выражением лица сына.

Майлз направился к холодильнику и притворился, будто ищет сэндвич, отгородившись открытой дверцей от отца, чтобы тот не видел его пылающих щек. Затем он медленно, не торопясь, наливал молоко в стакан и наконец, прихватив сэндвич, вернулся к столу.

– Говорят, ты ловко поймал мяч, – сказал отец.

От кого же он об этом услышал, подумал Майлз, от Грейс или тренера Ласаля? Странно было обсуждать с отцом ту игру, случившуюся так давно. С тех пор как Майлз подставил перчатку летящему мячу, минул месяц, но Майлзу казалось, что много больше месяца и мяч поймал не он, а какой-то другой мальчик.

– Маму сильно тошнит в последнее время, – невпопад произнес Майлз.

Отец, вновь углубившийся в газету, не отвечал. Майлз уже открыл рот, чтобы повторить, но отец опередил его:

– С ними всегда так на этом сроке.

Майлз раздумывал, нормально ли будет поинтересоваться, кто эти “они” и что за “срок” такой.

Озадаченное молчание сына подвигло Макса на то, чтобы отложить газету и широко улыбнуться; Майлз, не успевший пока привыкнуть к дыре меж отцовских зубов, слегка вздрогнул.

– Она тебе не сказала? – шутливым тоном спросил Макс.

– О чем?

– У тебя будет братик, вот о чем.

Отец опять взялся за газету, а Майлз молча жевал сэндвич, запивая молоком. И пока он ел, его мир приобретал иные очертания и формы, подстраиваясь под новые обстоятельства и сообщая иной смысл всему происходящему. И этот новый мир, понял Майлз, базировался на физической, а не моральной логике. Никого не тошнит и никто не умирает вследствие прегрешения. Он и раньше об этом догадывался, но теперь настала полная ясность, и он сообразил, что в глубине души давно это знал. Людей тошнит от вирусов, бактерий и детей, от всякого такого, но не от островов и не от мужчин вроде Чарли Мэйна. Новое знание будто сбросило некую тяжесть с его плеч, и когда он заговорил, то сознавал, что его голос звучит иначе, с иными интонациями, отражавшими его новый взгляд на мир:

– Ты не знаешь наверняка.

– Не знаю? Я? – От спорта Макс перешел к комиксам.

– А может, сестренка.

Отец хохотнул – наверное, над картинками из “Мелочи пузатой”: