СОРОЧКА ЖАЛА МЭРИ ПОД МЫШКАМИ, она чувствовала, что ворот промок от пота. В таких больших и красивых зданиях, как здание суда в Трали, она сроду не бывала, но, казалось ей, вот-вот лишится чувств от жары, спертого воздуха и страха, источаемого всеми теми, кто стоял за зубчатым барьером, негодуя или обличая скверну этого мира. Его жестокость. Побои, воровство, грабеж и насилие.

Мэри искала глазами отца Хили. Он привез ее в суд из дома купца, в семье которого она провела последние три месяца, но народу было так много, что она потеряла священника из виду.

«Я выросла, — думала Мэри, проводя пальцами по натянутым швам. — Первое, что я сделаю, когда вернусь домой, я распорю одежду и выпущу швы, чтоб было посвободнее».

Ей хотелось сжечь эту одежду. Сжечь юбку, и блузку, и платок, и все, что было на ней, когда она пошла тогда с вдовой и осталась в ее хижине. Бросить в огонь и это новое платье, которого Михял даже не касался. Как ни терла она эту одежду, стирая ее по приезде в Трали, все равно она пахла мальчиком, его мочой, его слюнями, пахла бессонными ночами, когда он плакал, уткнувшись ей в грудь мокрым ртом. Пахла самодельным мылом. Мятой. Темным речным илом.

Мэри украдкой разглядывала джентльменов, принесших присягу. Все в черном, с подстриженными бородками, они невозмутимо сидели среди возбужденной толпы, собравшейся послушать приговор арестантам.

Отцу Хили и Мэри пришлось долго проталкиваться в передние ряды. Люди кружили вокруг судейских, кидались к ним темной массой, тянули за рукав, взывая к справедливости. Здесь же стояли и судебные репортеры, бойкие, остроглазые, некоторые из них посасывали карандаш. Мэри сделала глубокий вдох. Ладони ее были влажными от волнения.

Один из присяжных, встретившись с ней глазами, улыбнулся ей доброй улыбкой. Мэри поспешно перевела взгляд на кресло, где сидел судья — достопочтенный барон Пеннифатер. Вид у него был усталый.

В конце всей этой длинной череды слов ее будет ждать Аннамор. Вот о чем ей надо помнить. Надо будет ответить на вопросы, рассказать, как страшно ей было видеть все те ужасные дикие вещи, которые они творили с мальчиком. Как пугали ее все эти рассказы о фэйри, каким непонятым ей все казалось. Как боялась она Господа Бога, как молилась, чтоб Господь простил ее.

Прости меня, Господи! За то, что не воспротивилась — промолчала, ничего не сделала, не бросилась в воду, чтоб ударить вдову, чтоб выхватить, отнять у нее ребенка и унести его домой, к ее братьям и сестрам. Они бы стали ухаживать за ним, любить его, думала она. А то, что он плакал и кричал бы от голода, их бы не смутило. Они сами нередко плакали от голода. А в доме, где полно детей, одним больше — не велика беда.