Посещение музея всегда было чрезвычайно кропотливой церемонией разоблачений, переоблачений и облачений. Например, когда речь заходила об Этрурии и окрестностях старого Рима, мама Немца торжественно назначала хитоны, шитую вязь и пахнущие прачечным крахмалом свитки. Отец же более любил Византию и уж на крайний случай восточные темы Верещагина, где кустодия при вратах или скачущие конногвардейцы под крики «ура», «виват», «виктория», «за веру, царя и отечество», «с нами Бог» и прочая и прочая.

Удалые.

Фуражки и папахи с ремешками под подбородок.

Благо Конюшенное ведомство располагалось рядом, проступало сквозь опустевший сад своими распластанными по набережной Мойки сооружениями.

Сквозь сад дымный. Надвратный храм Воскресения.

Через два месяца после объявления войны музей закрыли.

* * *

— Вот, девочку привезла, — Вера попыталась улыбнуться.

— Хорошая девочка… она спит? — Немец осторожно прикоснулся к одеялу, в которое была завернута Феофания.

— Хорошая девочка, хорошая… она просто не шевелится, корчи, знаете ли, приключились, но врачи говорят, что это пройдет, видите, она уже открывает глаза и смотрит на всех нас, не узнает, но это естественно, откуда же она нас может знать? Вот посмотри, деточка, это — Павел Карлович, а я — Вера, твоя мама. Ты меня узнаешь? Смотрите, смотрите — узнает, уже узнает, а ведь мы познакомились совсем недавно! Все будет хорошо, да? Все будет хорошо! Сейчас мы помоемся, переоденемся в чистенькое, будем угощаться, а потом и спать.

Феофания пытается что-то сказать. Ничего не понятно: гул ветра или вой.

— Вы не могли бы сходить за кипятком для Феофании? — Вера протягивает Немцу плоскую армейскую флягу, оставшуюся еще с войны. — Опять керосин кончился, а мне ее купать перед сном.

Пауза.

Немец ждал трамвая на насыпи.

И вот Немец ждет трамвая на насыпи, потом бежит вослед, скользит, но сохраняет равновесие, догоняет проворно, вступает в тамбур-притвор, садится у окна на обитое вагонкой скользкое железное сиденье. За окном падает медленный тяжелый снег, подобно тому как завершали бы свое падение хлопья мерзлого песка, ваты, горячего сахару, армейского ватина, обломки механизмов и Бог знает чего еще. Скамейки и турникеты уже почти неразличимы, погребены в сумерках черных деревьев, кажущихся декорацией: такими далекими, отстраненными, оцепеневшими.

Одинаковые. Аллеи.

Мокрый, блестящий редкими уличными фонарями асфальт имеет возможность источать густой известковый пар, что вырывается из-под канализационных люков, в стыки и щели которых годами забивались трава, листья, проволочные цветы, бумага и стекло.