— Как это нельзя? — Павел Карлович выступил вперед, он, кажется, теперь очнулся от своих дум и тошнотворного забытья, — мы там живем!

— Нельзя! Не велено пускать, — регулировщик перестал улыбаться и составил сапоги вместе, — вот заарестуем, тогда и будет можно, а пока нельзя!

— Кого?

— Чего — кого?

— Кого заарестуете-то?

— Кого, кого… Кого надо, вам знать не надо.

— Понимаете, — не унимался Немец, — вот эта женщина, — он указал на Веру, — сегодня похоронила свою дочь!

— Ну-у…

— Что «ну»?!

— Зачем?! Зачем вы все это говорите! Оставьте меня в покое! — проговорила Вера.

— Молчите! Прошу вас, молчите! — Павел Карлович даже сокрыл женщину, но подглядел, что она при этом делает: отвернулась и закрыла лицо платком.

— …Так вот, у этой женщины сегодня умерла дочь, правда, приемная дочь, приемная дочь, но все же, и мы ходили хоронить ее на Смоленское кладбище. Понимаете вы или нет? А теперь ей нужно попасть домой, она себя очень плохо чувствует, тем более что сейчас, скорее всего, пойдет дождь или снег, взгляните на небо! Взгляните! Взгляните, молодой человек!

Регулировщик опустил глаза долу и чистил ногти одной руки ногтями другой. Кожаные мертвые перчатки он воткнул за голенища сапог.

— Боже мой! Боже мой! Вы слышите меня? Вы понимаете меня? — Немец пытался заглянуть в лицо регулировщику.

— Не понимаю я ничего.

— Но что же нам делать?

— Не велено.

— Ведь скоро ночь, и где, скажите на милость, где прикажете нам ночевать? А? Может быть, здесь на улице или под мостом?

— Под мостом, под мостом, нашли гитлера с хвостом, — регулировщик перестал чистить ногти и почесал ими подбородок.

— Какого еще гитлера?