Айк чувствовал, что его пошатывает, но ощущал себя вполне уверенно, и, несмотря на выпитое, в голове у него была странная ясность. Этот старый грязный переулок устраивал его как нельзя лучше — неровный, вонючий, кривой, заваленный мусором. Пирамиды пустых ящиков, переполненные мусорные бачки, обломки механизмов. По крайней мере, это были настоящие отбросы, настоящий хлам, потому что после искусственности Главной улицы уже ни в чем нельзя было быть уверенным — хлам тоже мог быть бутафорским, как тщательно выверенный и разложенный набор отбросов в «Пиратах Карибского моря».

Дойдя до конца переулка, Айк посмотрел налево и направо и свернул на пустую улицу Кука. Он собирался пройти коротким путем через заросли горицвета, салаля и ракитника и добраться до прокатной стоянки. Идти по Приморской было бы короче, но Айк не хотел сталкиваться с любопытными добрыми самаритянами, которые стали бы выражать ему сочувствие в связи с неудачным возвращением к общественной деятельности. И тем не менее это произошло. Он уже почти добрался до тропинки, когда вдруг сзади его осветили фары машины. Тень Айка скакнула через впадины и рытвины и чуть ли не достигла Собачьего кладбища. Он не обернулся. Он продолжал неторопливо двигаться вперед, пока машина не затормозила рядом. Это был тот самый лимузин, который стоял на президентском месте у клуба. Стекло опустилось вниз, как тающая серебряная льдинка.

— Запрыгивай, Исаак. Как тебе моя новая тачка? У нашей прокатной почему-то разболталось левое переднее колесо.

Айк, не говоря ни слова, сел в машину рядом с Левертовым. Интерьер салона был таким же мрачным, как тяжело нависающее небо. Серебристый свет лился в окна, но машина не трогалась с места.

— Quo vadis? — наконец поинтересовался Левертов.

— К берегу. Хотел срезать путь, но на твоей новой тачке лучше не рисковать. Если только ты не хочешь лишиться еще одного колеса.

Левертов бесшумно развернул лимузин в сторону города.

— Я рад, что у нас возникла эта возможность побеседовать, старик,— произнес он в темноту со скорбной учтивостью.— Потому что я бы хотел обсудить с тобой кое-какие вещи, которые меня беспокоят. Меня мало колышет то, что ты там говорил. Однако за всеми этими аллегориями чувствовалось, что ты хочешь изобразить меня злодеем, и, по-моему, совершенно незаслуженно.

— Я не заметил тебя, Ник,— ответил Айк.

— Ночь тысячеока.— Вероятно, Левертов нажал какую-то кнопку, потому что сзади, за водительским местом, вспыхнули три монитора — два передавали изображение из зала и один — с улицы. Одна статичная камера, вероятно, находилась на уровне потолка, другая, подвижная, видимо, была вмонтирована в компьютер Кларка. Внешняя камера, дававшая широкий общий план, должна была быть закреплена очень высоко — Айк даже не мог припомнить, чтобы в городе было такое высокое здание.