Однажды, через несколько дней после Папиной лекции о смешивании колера, они работали в одном из благополучных домов к востоку от Мюнхен-штрассе. Время шло к обеду, когда Папа кликнул Лизель в дом. Им пора было идти на следующий заказ, а голос Папы звучал необычайно густо.

Лизель вошла, и ее отвели на кухню – там две пожилые дамы и господин сидели на изящных и очень культурных стульях. Дамы были хорошо одеты. У мужчины были седые волосы и бакенбарды вроде щеток. На столе стояли высокие стаканы. Наполненные потрескивающей жидкостью.

– Ну, – сказал господин, – прошу.

Он взял стакан, и за ним потянулись остальные.

День стоял теплый. Лизель немного насторожил холод ее стакана. Она повернулась к Папе за одобрением. Он улыбнулся и сказал:

– Prost, Madel. Твое здоровье, девочка. – Стаканы звякнули, и едва Лизель поднесла свой к губам, ее ужалил колючий и тошнотворно-сладкий вкус шампанского. Рефлекс заставил ее выплюнуть прямо Папе на робу, и вино, пенясь, растеклось по ткани. Все пальнули смехом, и Ганс посоветовал ей попробовать еще. На сей раз она смогла проглотить и насладиться вкусом восхитительно нарушенного запрета. Здорово. Пузырьки жевали язык. Щекотали желудок. И даже по пути к следующей работе Лизель слышала в себе тепло тех иголок и булавок.

Папа, волоча тележку, сообщил Лизель, что в том доме ему сказали, что денег у них нет.

– Тогда ты попросил шампанского?

– А почему нет? – Он посмотрел на девочку: глаза его в тот миг были серебряными, как никогда. – Не хотел, чтобы ты думала, будто шампанским можно только раскатывать краску. Только не говори Маме, – предупредил он. – Договорились?

– А Максу можно рассказать?

– Конечно, Максу можно.

В подвале, когда Лизель писала о своей жизни, она поклялась, что никогда больше не станет пить шампанское: оно никогда не будет таким вкусным, как в тот теплый июльский день.

И то же самое с аккордеонами.

Много раз ей хотелось спросить Папу, не мог бы он и ее научить играть, но почему-то всякий раз ее что-то останавливало. Наверное, тайная интуиция подсказывала, что она никогда не сможет играть, как Ганс Хуберман. Само собой, даже лучшие аккордеонисты мира не могли бы с ним сравниться. Им было далеко до той небрежной сосредоточенности Папиного лица. И никогда бы у них из губ не свисала полученная за покраску сигарета. И они не могли бы сделать мелкую ошибку и сопроводить ее смешком запоздалого оправдания на три ноты. Так, как он, – никогда.

По временам в подвале Лизель забывшись, вслушивалась в голос аккордеона, звучавший в ушах. И чувствовала на языке сладкий ожог шампанского.