Руки у него были густо усажены занозами, зубы облеплены прахом обвалов. Губы спеклись от сырой и отвердевшей пыли, и не было ни одного кармана, ни одной тайной складки и ни одной нитки в его одежде, которые бы не покрывала тонкая пленка, оставленная насыщенным воздухом.
Самым тяжелым в их работе были люди.
Время от времени им попадался человек, упорно бредущий сквозь туман, чаще всего – однословный. Они всегда выкрикивали имя.
Иногда – Вольфганг.
– Вы не видели моего Вольфганга?
Они оставляли отпечатки своих рук на Гансовой робе.
– Стефани!
– Ганси!
– Густель! Густель Штобой!
Плотность редела, и по разбитым улицам хромала перекличка, иногда кончавшаяся пепельными объятьями или коленопреклоненным воем скорби. Час за часом имена копились, будто сладкие и кислые сны, ожидавшие исполнения.
Опасности сливались в одну. Пыль, дым и бурное пламя. Поврежденные люди. Как и прочим в его подразделении, Гансу требовалось совершенствоваться в искусстве забывания.
– Как дела, Хуберман? – спросил как-то сержант. У него за плечом стоял огонь.
Ганс мрачно кивнул обоим.
На середине дежурства им попался старик, который беззащитно ковылял по улице. Ганс Хуберман, закончив укреплять здание, обернулся и увидел его у себя за спиной – старик стоял и спокойно ждал, пока Ганс обернется. На его лице расписалось кровавое пятно. Потеки спускались на горло и шею. На старике была белая рубашка с темно-красным воротником, и он так держал ногу, будто она стояла рядом.
– Не можете теперь подпереть и меня, молодой человек?
Ганс взял его на руки и вынес из дымки.
*** МАЛЕНЬКОЕ ГРУСТНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ ***Я побывал в том городке на той улице,пока старик был еще на руках у Ганса Хубермана.Небо там серело, как чалая лошадь.