– Ничего не путаю. Я просто говорю тебе то, что ты сам сказал. Что говорят и что на самом деле есть – это обычно две разные вещи, Руди, особенно – у тебя.

Дело пошло на лад.

Когда они вновь оказались на Мюнхен-штрассе, Руди заглянул в окно отцовской мастерской. Перед отъездом Алекс Штайнер обсуждал с Барбарой, стоит ли ей оставить заведение открытым. Решили, что нет, учитывая то, что в последнее время заказов и так было мало, к тому же чем черт не шутит – могли объявиться партийцы. Гешефтмахеры никогда не нравились партийным агитаторам. Человеку должно хватать армейского жалованья.

Внутри рядами висели пиджаки, и в глупых позах стояли манекены.

– По-моему, вон тому ты понравился, – сказала Лизель через некоторое время. Таким способом она Руди напоминала, что пора идти дальше.

На тротуаре Химмель-штрассе вместе стояли Роза Хуберман и Барбара Штайнер.

– Ох Мария, – сказала Лизель. – Посмотри, волнуются?

– Бесятся.

Когда дети подошли, было много вопросов – в основном типа «Где вас обоих черти носят?», но матери быстро сменили гнев на облегчение.

Барбара, однако, потребовала ответа.

– Так что, Руди?

За него ответила Лизель:

– Он убивал фюрера, – и Руди выглядел неподдельно счастливым несколько долгих секунд, так что Лизель успела за него порадоваться.

– Пока, Лизель.

Через несколько часов Лизель услышала шум в гостиной. Он дотянулся до ее кровати. Она проснулась и лежала без движения, воображая привидения, Папу, грабителей, Макса. До нее донеслись открывание и волочение, потом их сменила пушистая тишина. А тишина – всегда величайший соблазн.

Не двигаться.

Лизель подумала эту мысль много раз, но – недостаточно много.