Не утруждая Вас ответом мне, соблаговолите, любезный князь, сказать графу Кобенцлю, может ли принц Гессенский надеяться на милость, о которой я Вас прошу. Сообщайте мне время от времени, что Вы меня не забываете, и Вы будете для меня величайшим благодетелем, ибо моя преданность Вам всегда будет достойна безупречнейшей взаимности.

Отдайте ей должное, а также высокому уважению и почтительности, с которыми я имею честь пребывать,

любезный князь,

Вашим нижайшим и покорнейшим слугой, принц де Линь.

Вена, 6 декабря 1780 года.

Г. А. Потемкин принцу де Линю [≥ 13 декабря 1780 г.][1218]

Г. А. Потемкин принцу де Линю [≥ 13 декабря 1780 г.][1218]

Князь Волконский[1219] являет собой говорящее письмо. Он скажет, мой дорогой принц, как сильно мое к Вам расположение. Прошу рекомендовать его известным Вам лицам. Не забывайте об интересах принца Шарля. Прощайте, остаюсь всю свою жизнь Вашим верным другом.

Кн. Потемкин

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Брюссель, 15 февраля 1781 г.[1220]

Принц де Линь Г. А. Потемкину, Брюссель, 15 февраля 1781 г.[1220]

Итак, любезный князь, я достиг вершины своих чаяний. Его Величество Император только что согласился на то, чего я желал больше всего на свете, а именно, чтобы Шарль воспользовался Вашими милостями и получил счастье принадлежать величайшей из государынь и величайшей из империй[1221]. Потрудившись сим летом в качестве инженера на возведении наших укреплений, он отправится припасть к ногам Ее Величества Императрицы и броситься в Ваши отеческие объятия: ибо Вы желаете облагодетельствовать его как истинный отец. Лишь бы только Господь уберег Вас в этот час от его длинного носа.

Если у вас случится война, то я стану его адъютантом в Вашей армии, прежде чем он станет моим у нас, и мы охотно погибнем, если понадобится, по Вашему приказу и ради Вашей славы.

Мой строгий старик француз[1222] с физиономией Цицерона только и говорит, что о России и о Вас, мой князь, он привязался к Вам на всю жизнь, ибо это милейший и чрезвычайно благодарный человек. Нас обоих спрашивали, уж не околдовали ли Вы нас, таким восторгам мы предаемся. Я отдал ему свои мраморные и гипсовые изваяния и свои эстампы. К нему приходят, чтобы смотреть на них, а он толкует, как если бы сам поднимался на утес[1223].

По-прежнему из чуткости (помните, любезный князь, Вы так говорили, заставляя меня умирать со смеху) я не осмеливался ответить раньше на Ваше любезное письмо и на другое, написанное прекраснейшей, сильнейшей и могущественнейшей рукой, которое я так часто целую[1224].