— Вовсе нет.

— Они почти все хорошо говорят по-французски. Не то что немцы, которые приезжали в Париж несколько лет назад.

— Нетрудно себе представить. Должно быть, у вас и солдат немало бывает — в том числе и колониальных?

— Ну, эти-то всегда ходят.

Равик кивнул.

— И что же, немцы тратят много денег?

Роланда рассмеялась.

— Что верно то верно. Угощают всякого, кто готов с ними пить.

— Вероятно, главным образом солдат. А ведь в Германии действуют валютные ограничения, все границы закрыты. Выехать можно только с разрешения властей. Больше десяти марок вывозить нельзя. И вдруг в Париже столько веселых немцев. Все они сорят деньгами и отлично говорят по-французски. Пожалуй, ты права: это действительно странно.

Роланда пожала плечами.

— Мое дело маленькое… Лишь бы расплачивались настоящими деньгами.

Равик вернулся домой в девятом часу.

— Мне кто-нибудь звонил? — спросил он портье.

— Нет.

— И после обеда не звонили?

— Нет. За весь день ни одного звонка.

— Кто-нибудь заходил, спрашивал меня?

Портье отрицательно покачал головой.

Равик стал подниматься по лестнице. На втором этаже ссорились супруги Гольдберг. На третьем кричал ребенок. Это был французский подданный Люсьен Зильберман. Возраст — год и два месяца. Для своих родителей, торговца кофе Зигфрида Зильбермана и его жены Нелли, урожденной Леви, из Франкфурта-на-Майне, он был и святыней, и предметом спекуляции. Ребенок родился во Франции, и благодаря ему они надеялись получить французские паспорта на два года раньше срока. Люсьен, смышленый, как все годовалые младенцы, очень скоро сделался настоящим семейным тираном.