— У меня не бог весть какой талант, и я ничуть не обольщаюсь на этот счет, — сказала она. — Но мне так хотелось вырваться из «Шехерезады». Там бы я ничего не добилась. А здесь добьюсь. Даже и без особого таланта. Я хочу стать независимой. Тебе это кажется смешным?..

— Наоборот, — сказал Равик. — Разумным. Она недоверчиво взглянула на него.

— Ведь ты и в Париж приехала затем, чтобы стать независимой, — добавил он.

Вот ты сидишь передо мной, подумал он, невинная тихоня, скорбная страдалица; как тяжка твоя судьба, сколько мук ты приняла от меня! Теперь ты спокойна — первая буря пронеслась. О, конечно, ты простишь меня и, если я сейчас не уйду, во всех подробностях расскажешь мне о последних месяцах своей жизни… Орхидея из стали. Я пришел, чтобы раз и навсегда порвать с тобой, а ты уже почти достигла того, что я должен во всем признать тебя правой.

— Все хорошо, Жоан, — сказал он. — Ты уже многого добилась и добьешься еще большего.

Она приподнялась на подушке.

— Ты действительно так думаешь?

— Действительно.

— Это правда, Равик?

Он встал. Еще три минуты, и она вовлечет его в профессиональный разговор о кино. С ними не следует заводить дискуссий, подумал он. Всегда остаешься в проигрыше. Что им логика? Они выворачивают ее наизнанку. Словами тут не поможешь, тут нужны дела.

— Я не имел в виду твою карьеру. Поговори об этом со своим специалистом.

— Ты уже уходишь?

— Да, я должен идти.

— Может быть, останешься?

— Мне надо вернуться в клинику.

Она взяла его за руку и заглянула в глаза.

— По телефону ты сказал мне, что придешь, когда освободишься совсем.

Он подумал, не сказать ли сразу, что он больше не придет. Но на сегодня и без того было достаточно. Достаточно и для него, и для нее. Сегодня он так и не заговорил о разрыве — она помешала этому. Но разрыв неминуем.

— Останься, Равик, — сказала она.

— Не могу.