— Почему последнее?

— Ведь я уезжаю навсегда.

Равик молчал. Известно ли ей что-нибудь? — думал он. — Что сказал ей Фиола?

— Как идут дела в «Шехерезаде»? — спросила Кэт.

— Я давно уже не заходил туда. Морозов говорит, что по вечерам там полным-полно, как, впрочем, и во всех ночных клубах.

— Даже сейчас, в мертвый сезон?

— Да, представьте себе. В самый разгар лета, когда большинство увеселительных заведений, как правило, закрывается. Вас это удивляет?

— Нисколько. Каждый старается урвать от жизни все, что можно, пока не наступил конец.

— Что верно, то верно, — сказал Равик.

— Вы как-нибудь сведете меня в «Шехерезаду»?

— Разумеется, Кэт. Когда угодно. Мне казалось, она вам уже надоела.

— И я так думала. Но теперь думаю иначе. Мне тоже хочется взять у жизни все, что можно.

Он снова внимательно посмотрел на нее.

— Хорошо, Кэт, — сказал он. — В любое время можете рассчитывать на меня.

Равик поднялся. Кэт проводила его к выходу и остановилась в дверях, исхудалая, с такой сухой шелковистой кожей, что казалось, дотронься до нее — и она зашуршит. Ее глаза были ясны и как будто больше, чем прежде. Она подала ему горячую сухую руку.

— Почему вы не сказали мне, чем я больна? — спросила она как бы невзначай, словно осведомляясь о погоде.

Он молча смотрел на нее.

— Я бы выдержала, — добавила она, улыбнувшись чуть иронической улыбкой, в которой, однако, не было и тени упрека. — До свидания, Равик.

Человек без желудка умер. Он стонал три дня подряд. Морфий уже почти не помогал. Равик и Вебер знали, что он умрет. Они могли бы избавить его от этих трехдневных мучений, но не сделали этого, ибо существует религия, проповедующая любовь к ближнему и запрещающая избавлять от излишних страданий. И существует закон, стоящий на страже этой религии.