– При всем уважении, вы не в очереди на холодильник стоите. Тут ваше удостоверение ни на что не влияет.
– Это как посмотреть.
– Я не понял, вы имеете в виду, что если я не соглашусь оправдать Еремеева, то вы используете свои связи, чтобы мне отомстить?
– Истину глаголешь.
Лестовский встал и быстро прошелся по комнате из угла в угол.
Стрельнул у деда папиросу и задымил в форточку. Рука его дрожала, и затягивался он длинно и прерывисто, как дети, когда наплачутся. Кажется, он по-настоящему взволновался.
«Что, не нравится между Сциллой и Харибдой?» – Ирина отвернулась, чтобы скрыть злорадную усмешку.
– Нет, я когда сюда шел, меня предупреждали, что дело на контроле, – сказал Лестовский, – я догадывался, что вы, Ирина Андреевна, действуете по указанию свыше, но что вы докатитесь до прямых угроз, это уж, знаете, ни в какие ворота не лезет.
Ирина промолчала, но сделала многозначительное лицо.
– Я порядочный человек, – заявил Владлен Трофимович, – и не могу допустить, чтобы жестокий убийца вышел на свободу в угоду чьим-то шкурным интересам.
– Вы сейчас серьезно это говорите?
– Конечно!
– А вы случайно не проспали весь процесс?
– Нет, я слушал очень внимательно, – журналист затянулся и тут же наморщился, – все-таки гадость эти ваши папиросы.
– Звиняйте, батько. Бананив немае.
Ирина отошла к тумбочке, скромно задвинутой в угол. Тут коллеги хранили чайные принадлежности, но почти не пользовались ими, потому что редко задерживались в совещательной комнате.
Она заглянула. Так и есть, банка вся в следах накипи, будто в годовых кольцах, бороздки резьбы черные, а на кипятильнике толстый налет извести. Чашки тоже сомнительные, со следами чая на донышке и присохшими кое-где чаинками.
Она потрогала пальцем – липко.
Да, убрать за собой – это не наш конек.
Только раз Лестовский включил искренность, то придется брать его измором. Значит, они тут надолго, и настанет момент, когда захочется подкрепиться. Или наоборот, лучше не налаживать горячее питание, ибо журналист, как настоящий мужчина, станет сговорчивее, когда проголодается.