Я сделал, как он сказал. И тут вдруг вспомнил про бабушкино лекарство. Это не терпело отлагательства.

– Я только сбегаю в аптеку, – сказал я. – Тебе ничего не надо купить, – например, в киоске?

– Нет, – сказал он. – Хотя, впрочем, да. Купи колу.

Выйдя на крыльцо, я застегнул куртку. Куча мусорных мешков перед гаражом с нарядной дверью пятидесятых годов чернела, сверкая на солнце. Темно-коричневый прицеп с опущенным дышлом застыл сиротливо, словно в поклоне передо мной, – как покорный слуга, подумалось мне. Засунув руки в карманы, я пошел к дороге и, сойдя с тротуара, вышел на шоссе – оно уже высохло после дождя. Но на широком откосе оставалось еще много мокрых пятен, и яркая зелень травы сияла на темном фоне гораздо ярче, чем в сухую погоду, когда все вокруг запорошено пылью, цветовые контрасты становятся глуше, и все на свете выглядит одинаково неприметным, бесформенным, все открыто, все на виду в огромной зияющей пустоте. Сколько же таких зияющих пустотой дней я тут прослонялся? Видел эти черные окна в домах, видел, как из конца в конец проносится ветер, как светит сверху солнце, обнажая все мертвое и слепое? Ах, так это же было то время, которым ты больше всего дорожил в этом городе, время, которое тебе казалось тут лучшим из всех, когда все здесь было наполнено жизнью! Синее небо, жаркое солнце, пыльные улицы. Автомобиль с орущей стереоустановкой и откинутым верхом, двое молодых людей на переднем сиденье в одних плавках и солнечных очках едут на пляж… Старушка с собачкой, застегнутая на все пуговицы, на носу огромные солнечные очки, собачка рвется с поводка, ей надо к забору. Самолет с длинным полотнищем, которое он тянет за собой: завтра на стадионе матч. Все открыто, все пусто, мир мертв, а к вечеру все кафе и ресторанчики забиты загорелыми и радостными мужчинами и женщинами в светлой одежде.

Я ненавидел этот город.

Пройдя сто метров по Кухольмсвейен, я очутился у перекрестка, до аптеки было еще сто метров, она находилась в торговом центре. За перекрестком возвышался травянистый склон, наверху которого стояли блочные дома пятидесятых-шестидесятых годов. Через дорогу, на середине склона, располагались помещения для общественных мероприятий «Элевина». Может, поминки после похорон устроить здесь?

Мысль о том, что он умер не только для меня, но и для матери и братьев, дядей и теть, вновь вызвала у меня слезы. Для меня уже не имело значения, что я нахожусь посреди улицы, на тротуаре, по которому все время ходят люди, я их почти не замечал, только все время утирал тыльной стороной руки слезы, в основном из практических соображений, поскольку иначе мне не видно было дороги, и тут меня осенила внезапная мысль: поминки мы устроим не в «Элевине», а в доме дедушки и бабушки, который он разорил и угробил.