Ингве через некоторое время переселился в дом-коммуну, и для меня это было плохо, потому что делало заметной степень моей зависимости от него; не проходило и дня, чтобы я не постучался к нему в дверь, а если его не оказывалось дома, то оставался в общей гостиной, где меня либо вежливо развлекал разговорами кто-то из соседей, либо сидел один, листая музыкальный журнал или газету, лузер лузером с паскудной карикатуры. Я не мог обходиться без Ингве, а он без меня – мог. Так уж сложилось. В его присутствии я, конечно, мог поболтать с его друзьями, оно создавало между нами какую-то связь, но один? Подняться наверх к кому-то из них? Это выглядело бы странным, и неестественным, и назойливым – нет, это невозможно. К тому же и мое поведение тогда, мягко говоря, оставляло желать лучшего, я слишком часто перебирал спиртного и под настроение вполне мог, придравшись к чему-нибудь, оскорбить человека. Прицепиться к его внешности или какой-нибудь забавной привычке.

Роман, который я написал во время учебы в академии, в издательстве завернули, и я поступил в университет, выбрав скрепя сердце литературоведение, сочинять свое стало некогда и от моего писательства осталась одна мечта. Зато очень сильная, – но много ли в университетской среде тех, кто не мечтал бы об этом? Мы выступали в «Пещере» с нашей рок-группой, Kafkatrakterne, в «Гараже», некоторые наши вещи взяли на радио, о нас появились хорошие отзывы в музыкальных журналах, и это было прекрасно, но я понимал, что меня держат в рок-группе только как брата Ингве, потому что ударником я был никудышным. В двадцать четыре года я вдруг понял, что это и есть моя жизнь, вот такая, как получилась, и другой она вряд ли когда-нибудь станет. Что пресловутые золотые студенческие годы, о которых человек на всю жизнь сохраняет самые радостные воспоминания, для меня свелись к унылой веренице тоскливых и одиноких дней. А что я не понял этого раньше, объяснялось надеждой, продолжавшей жить у меня в душе, всеми этими смешными мечтами, которые мы лелеем в двадцать лет, – о женщинах и о любви, о дружбе и радости, о скрытых талантах и внезапной славе. Но, дожив до двадцати четырех лет, я посмотрел правде в глаза. И я принял это как данность: все, дескать, нормально, есть и у меня тоже свои маленькие радости, не так ли, я же могу вынести сколько угодно одиночества и унижения – в этом я как бездонная бочка, а ну-ка, давайте, мои дни, подходите, кто кого, думал я. Я все приму, я колодец, я кладезь невезения, несчастья, ничтожества, муки, тоски и унижения. Валяйте! Плюйте на меня и поливайте грязью! Я все приму! Я вынесу! Я – сама выносливость! Что девушки, с которыми я пытался завязывать отношения, видели в моих глазах именно это, я нисколько не сомневался. Сплошь мечты, и ни на грош толку. А вот Ингве, у которого и так были и друзья, и занятия в университете, и рок-группа, не говоря уже о девушке, завоевывал всех с одного взгляда.