– Надо выбросить все негодное. Что тут жалеть? Как с диванами? В каком они состоянии?

– Один еще ничего, – сказал я. – Его мы отмоем. А второй, мне кажется…

– Тогда мы его заберем, – сказал он.

Он подошел к одному краю большого трехместного дивана, я к другому, наклонился и подхватил его снизу.

– Вынесем его через веранду, – сказал он. – Откроешь дверь, Туве?

Когда мы несли диван через гостиную, в дверях встала бабушка.

– Куда это вы диван-то? – спросила она.

– Выбрасывать, – сказал Гуннар.

– Вы что, одурели? – сказала она. – Что это вы вздумали выкидывать мой диван!

– Он уже никуда не годится, – сказал Гуннар.

– Не ваше дело! – сказала бабушка. – Это же мой диван.

Я остановился. Гуннар посмотрел на меня.

– Понимаешь, иначе нельзя, – сказал он ей. – Давай, Карл Уве. Выносим его, и дело с концом.

Бабушка шагнула в нашу сторону.

– Как вы смеете, – сказала она. – Я тут хозяйка.

– Так и смеем, – сказал Гуннар.

Мы подошли к ступенькам, делившим гостиную на две половины. Я бочком прошел мимо, не глядя на бабушку, которая остановилась возле пианино. Ее возмущение обжигало меня. Гуннар ничего не почувствовал. Или почувствовал? Он тоже терзался этим чувством? Ведь она его мать.

Пятясь, он спустился по ступенькам и осторожно сошел на пол.

– Так нельзя! – сказала бабушка.

За прошедшие несколько минут она изменилась до неузнаваемости. Глаза ее сверкали. Тело, ранее совершенно пассивное, обращенное внутрь, развернулось вовне. Она подбоченилась и громко выдохнула: