Две собаки кинулись было провожать своего хозяина, но повозник Петр Филиппов, сидевший на передней беседке саней, огрел их ременницей, и псы, понуря головы, забились в свои будки. Путь на этот раз предстоял не очень дальний, но интересный тем, что Верещагин ехал в гущу подмосковных и смоленских деревень, ехал «в народ» дорогой отступления Наполеона. Он прихватил с собой переписанный от руки из какого-то французского издания краткий наполеоновский календарь-дневник, который и служил ему путеводителем. Конечно, за восемьдесят лет произошли изменения; иначе выглядели деревни, и народ народился другой, но сохранился русский характер, живы и свежи были предания в народе о событиях, которые не забудутся в веках. Мягкий снежок поскрипывал под полозьями. Дорога шла полями и перелесками. Часто встречались деревни с широкими улицами, низкими, соломой крытыми, избами. Кажется, совсем рядом столица, со всей ее безудержной, шумной и богатой жизнью, и тут же — вековечная деревенская бедность. Поздно вечером Верещагин добрался до села Красная Пахра и там ночевал в графском особняке, где когда-то провел одну из своих беспокойных ночей Наполеон. В селе Фоминском, куда пришлось свернуть с прямоезжей дороги по проселкам, художник задержался на несколько дней. В этом селе до Наполеона дошли слухи о том, что в Париже генерал Малэ, освободившись из тюремного дома умалишенных, организовал против него заговор.

Оставив натурщика Филиппова с лошадью на постоялом дворе, Верещагин отправился разыскивать местных старожилов. Найти их было нетрудно. Почти в каждой избе находились старики, которые много раз слыхали от отцов и дедов, как через Фоминское бежал Наполеон с московского пепелища. Верещагину показали в стороне от деревни старую, покосившуюся деревянную церковь, где Наполеон останавливался на ночлег и спал на своей походной кровати, позднее брошенной где-то им во время опасности. От стариков узнал Верещагин и о том, что Наполеона строго охраняли и что был он очень злой. Церковь стояла в холодном запустении. Ключи хранились у десятского. Увязая до пояса в снегу, художник вместе с десятским добрался до церкви. Кое-как, со скрипом и скрежетом, открыли обитую железом дверь. Затхлый, сырой и холодный воздух не располагал к тому, чтобы долго здесь находиться.

— Печки в порядке? — спросил Верещагин у десятского. — Попробуйте натопить как следует, и чтобы не было угару.

«Завтра же займусь работой, — подумал он. — Слева перед иконостасом будет воображаемая наполеоновская кровать. Перед ней — коврик с ночными туфлями завоевателя. Ночной туалетный столик со свечкой и раскрытой книгой. Самого его посажу сюда, справа от царских врат, к иконе изодранного французами Спасителя. В церкви и тогда было холодновато, значит, он сидел в сюртуке, не раздеваясь, а шуба зеленого бархата могла висеть около его кровати… Он один сидит, облокотясь на походный, покрытый бархатом столик. Угрюм, задумчив. В руках — письмо, вконец испортившее ему и без того плохое настроение. На полу (как и подсказывают мужики) — рваные бумажные листки, скомканные газеты, брошенные конверты…»