— Мне уже поздно думать, Василий Васильевич, о принятии каких-то организованных мер для сохранения северной старины. Вы меня моложе, голос у вас свежей, и о тех непорядках, которые приметили, путешествуя по Северу, сообщите в святейший синод.

— К черту синод! Он-то и благословляет духовенство строить кирпичные церкви с сусальной мишурой и всякой чепухой! — И более спокойным тоном Верещагин продолжал: — А ведь какие интересные вещи водятся в таежной глуши Севера! В начале нынешнего лета, в июне, я ездил с Двины на Пинегу, в Гавриловскую волость. Там есть древняя, безымянного русского резчика скульптура, изображающая Николу-чудотворца. Я ее занес в альбом. Само по себе изображение Николы в виде языческого идола интересно, и вряд ли где еще можно подобное встретить. Никола вырезан из ольховых досок, раскрашен, в правой руке у него обнаженная жестяная сабля, в левой — игрушечная церковушка. Чтобы придать авторитет «чудотворцу», его приподнимают с полу и в майский Николин день обувают в новые сапоги. К декабрю эти сапоги Никола «чудесно» изнашивает. Они вдруг становятся старыми, совершенно непригодными к носке.

Забелин искренне расхохотался, представив себе воочию переобувание Николы, и попросил у Верещагина фотографию этой зарисовки.

Долго еще сидели они и обо многом переговорили. За решетчатыми окнами кремлевской гридницы сгустились сумерки. Мерцающими звездочками засияли огни в купеческих домах Замоскворечья. Прогудел колокол, за ним другой, третий, и невесть сколько их затрезвонило к вечерне.

— Пора домой, — сказал, поднимаясь, Верещагин. — Простите, что оторвал вас от дела. Благодарю за внимание. А будет моя выставка картин — прошу явиться моим беспристрастным судьей с исторической и художественной точек зрения.

Забелин провожал его до Боровицких ворот.

Извозчик-лихач, по-московски «ванька», быстро доставил Верещагина за Серпуховскую заставу.

Взбежал на крыльцо он и торопливо дернул грушу звонка. Работник Иван, открывая двери, робко предупредил:

— Потише, Василий Васильевич, супруга ваша плачут…

— Лидуся! Что случилось? — крикнул Верещагин, вбегая в комнату.

— Горе, Вася, большое горе! Из Петербурга телеграмма: Рубинштейн умер.

По следам 1812 года

По следам 1812 года

Всю ту солнечную московскую осень Верещагин работал за стенами Московского Кремля. Здесь в такие же осенние дни в 1812 году находился Наполеон со своим штабом и всей императорской свитой. Москва за восемьдесят с лишним лет обновилась, стала неузнаваемой, и только Кремль оставался неизменным. Его древние стены, соборы и дворцы, где в течение месяца незадачливо хозяйничал Наполеон, навели художника на мысль об исторических сюжетах для картин. В те дни Верещагин работал и в Успенском соборе, и в Чудовом монастыре, и на зубчатых кремлевских стенах, откуда Наполеон наблюдал зарево Замоскворечья. Картины были продуманы художником, ему не требовалось писать этюды, он сразу брался за работу над полотнами.