В тот момент, стоя на пороге великого шторма, я совершенно отчётливо осознал, что несу кармическую ответственность за бесчинства и грехопадение своего предка, имя которого было Хэнжер, что означает с татарского — кинжал. В это было трудно поверить, поскольку подобные вещи современному человеку кажутся дремучими суевериями.

«Неужели греховный образ жизни на генетическом уровне меняет человека, — задумался я, — и таким образом влияет на потомство аж в четвёртом колене? Ну почему моего отца не коснулась сия карма? Как он умудрился сохранить свою чистоту и порядочность? А может быть, я многого про него не знаю? Может, это всего лишь образ, который создаётся для жены и для детей? Каждый хочет быть эталоном для подражания, но у каждого есть скелеты в шкафу».

Потом я начал вспоминать родственников по отцовской линии: своих дядюшек и тётушек, двоюродных братьев и сестёр, — ничто не отличало их от нормальных людей: никто не сидел, никто не злоупотреблял наркотиками или алкоголем, никто не убивал людей, за исключением моего деда-фронтовика, но и тот был самым настоящим героем.

«Выходит, что в этой генетической лотерее я хапнул больше всех от нашего деда, — размышлял я, сидя на краю прибрежного утёса. — Из чего следует, что мне теперь маяться всю оставшуюся жизнь из-за какого-то урода!»

В очередной раз стихия распахнула свою тёмную пасть и обрушила на берег гигантский шквал воды с белой накипью. Над морем не было ни единого просвета: всё заволокла свинцовая хмарь, в которой мерцали электрические вспышки и повисла мутная пелена дождя, — но, несмотря на это, я всё-таки увидел, как закручивается хвост урагана и тянется к небу, словно дьявольская поросль. Дух захватывало от этого зрелища.

«Теперь я знаю всё», — подумал я без страха и сомнений.

— Я знаю, кто я! Я и есть Хэнжер! — крикнул я во всю грудную клетку, но мои слова потонули в грохоте шторма.

— Хэнжер, — тихонько повторил я. — Вечный странник. Неприкаянный бродяга, отверженный всеми. Он воплотился во мне. Я должен его уничтожить, а иначе он уничтожит меня и всех моих птенцов. Только я могу искоренить это зло, или оно никогда не закончится и в каждом поколении будет потерянная жизнь.

Я вспомнил глаза моего сына, и меня накрыла настоящая эмпатия по отношению к нему, чего раньше никогда не было: я редко его видел, редко вспоминал и уж тем более никогда ему не сочувствовал. Долгое время ко мне не приходило осознание моего главного предназначения и трепетом не отзывалось сердце при виде грудничка в обосанных пелёнках. Я видел в детях лишь источник дискомфорта и ненужных проблем. Я не понимал людей, у которых этого добра много и которые тратят свою жизнь лишь на то, чтобы оставить на земле генетический след. Я считал их полными идиотами, и вдруг меня накрывает чувство отцовства, как снежная лавина, которая копилась в горах восемь лет.