Наплывали воспоминания, навязчивые и липкие, как дурной сон. Похожий нарратив — только декорации другие — тянулся весь июль и половину августа, до самого моего отъезда из Тагила. Я был просто одержим сверхзадачей: поймать Шалимову на измене. После того как я сломал ей палец, мне начало казаться, что она вынашивает план мести, а как известно, лучшая женская месть — это измена.

Я представлял в своём воспалённом мозгу, как она потешается надо мной, как ловко обставляет свои грязные делишки и как в полном отрешении, с закатившимися зрачками, отдаётся молодому жеребцу.

Я всегда был человеком подозрительным и никогда не верил женщинам, потому что многие «добропорядочные» жёны изменяли своим «замечательным» мужьям именно со мной, а ещё в моей любовной практике имели место быть совершенно вопиющие случаи, когда юные особы отдавались мне сразу же после свадьбы и даже незадолго до неё. Они словно пытались получить моё благословение и, лёжа на скомканных простынях, произносили с загадочным видом банальную фразу: «Эдичка, а я замуж выхожу», — и так мило-мило улыбались.

Ох, не завидовал я их мужьям и всегда боялся надеть на себя подобное ярмо, а вот Ленке я почему-то сразу же поверил: настолько она была искренней во всех своих проявлениях и поступках. В ней совершенно не было «подполья», то есть лицемерия, расчётливости, зависти, мелочности, подлости. Когда мы познакомились, она была открытой, наивной, и лучезарная улыбка освещала её иконописный лик.

Итак, я всегда был крайне недоверчивым в любовных отношениях, и ко всему ещё в поведении Татьяны наметилась очень неприятная тенденция: она начала отлынивать от секса и всем своим видом демонстрировала охлаждение. В такие моменты я ловил на себе, как мне казалось, довольно странный насмешливый взгляд, а ещё она отпускала в мой адрес опрометчивые колкости, типа: «Мне нужен молодой весёлый парень, а то я что-то заскучала с тобой, дружок. По-моему, ты беспокоишься только о своём реноме и боишься, как бы не пролететь. Это не любовь. Это просто игра, к тому же игра скучная и опасная, в первую очередь для меня».

Иногда она забывала про свой статус конченной стервы и становилась по отношению ко мне предельно ласковой и внимательной. Она заботилась обо мне, то есть готовила макароны с тефтелями, жарила по утрам яичницу, а с похмелья могла сгонять за пивком. На эти перемены я реагировал в большей степени болезненно, нежели на привычный холодок. В такие моменты во мне начинался бесполезный диалог, которым заканчивалась любая неординарная ситуация в моей жизни. В итоге я приходил к выводу: либо она играет со мной, раскачивая психику двойственным поведением, либо заглаживает вину. «В любом случае ей доверять нельзя… ехидна длинноносая», — думал я, поглядывая на неё сквозь прищуренный глаз.