С несгибаемым упорством она играла достойную сожаления роль, которую ей будто навязали. Каждый день приносила мне цветы. «Мне бы хотелось, чтобы они расцвели в ваших стихах», – произносила она. Я же заверял ее, что единственный запах, от которого мне хочется взяться за перо, это вонь, которая зимним вечером доносится из мясной лавки на Хэрроу-роуд. Но миссис Олдуинкл лишь улыбалась. «Не думайте, что я ничего не понимаю, – говорила она. – Я понимаю все, решительно все». Она склонялась ближе, глаза сияли, облако духов обволакивало меня, в лицо мне она дышала гелиотропом. Я видел морщинки вокруг глаз и небрежно нанесенный слой красной помады на губах. «Вы мне очень понятны», – настойчиво повторяла миссис Олдуинкл.

Да уж, она меня понимала… Однажды ночью (это было в Монтефиасконе, где мы остановились на обратном пути из Рима), я лежал в постели и читал, когда до меня донесся какой-то звук. Я поднял голову и увидел миссис Олдуинкл, тихо закрывавшую за собой дверь. На ней был халат цвета морской волны. Волосы ниспадали двумя густыми прядями по плечам. Когда повернулась, я заметил, что она подкрасила и напудрила лицо тщательнее, чем обычно. В полной тишине миссис Олдуинкл пересекла комнату и присела на край моей кровати. Аура из серой амбры и гелиотропа густо окружала ее.

Я вежливо улыбнулся, закрыл книгу (не забыв, правда, при этом заложить пальцем страницу, на которой остановился) и вопросительно вскинул брови. На лице у меня был написан вопрос: чем обязан?

Как выяснилось, моя хозяйка почувствовала необходимость еще раз заверить меня, до какой степени хорошо она меня понимала.

«Мне невыносимо думать, – сказала миссис Олдуинкл, – что вам приходится терпеть здесь тяжкое бремя одиночества. Оставаться наедине со своей тайной печалью». Но стоило мне попытаться возразить ей, как она подняла руку. «О, не заблуждайтесь! Я проникла под вашу вечную маску. Вы постоянно один со своей тайной печалью…»

«Это не совсем так», – успел лишь вставить я, но миссис Олдуинкл никогда не позволяла перебивать себя.

«Я не могла выносить мысли о вашем ужасном одиночестве, – продолжила она. – И хотела, чтобы вы знали: есть по крайней мере еще один человек, который все понимает».

Она склонилась ко мне с улыбкой, но губы ее дрожали. Глаза мгновенно наполнились слезами, лицо исказила горестная гримаса. Потом, издав легкий стон, миссис Олдуинкл позволила себе повалиться вперед, спрятав лицо где-то у меня в коленях.

«Я люблю вас, я люблю вас», – сдавленно твердила она. Ее тело сотрясалось в рыданиях. Меня это озадачило. Я не мог сообразить, как поступить. Когда охотница отправляется отстреливать фазанов или пожирать мужчин, ей не положено проливать над жертвами слез. Но проблема в данном случае заключалась в том, что пожирательница мужчин видела в роли жертвы себя. Два человеческих существа никогда не могут быть согласны между собой во всем. Согласия о том, что истинно, нет даже среди ученых. Один занимается геометрией, другой способен понимать исключительно анализ. Один не верит ни во что, если это нельзя представить в качестве действующей модели, другой желает изобразить истину в абстрактном виде. Но когда возникает вопрос, кто из двух людей жертва, а кто людоед, лучше оставить его без ответа. Пусть каждый продолжает придерживаться своего мнения. Замечено, что наибольших успехов добивается тот, кто игнорирует точку зрения других и никого не слышит, кроме себя.