«Придя к комнате г-жи Дюваль, комиссар постучал несколько раз в дверь, но ответа не было; тогда он велел позвать слесаря, и слесарь сломал замок. Из комнаты понесся сильный угар, и глазам комиссара представилось страшное зрелище — новое преступление: г-жа Дюваль, едва прикрытая какими-то лохмотьями, лежала на грязной постели, крепко прижав к груди труп 8—9-месячного ребенка. Сама она была в таком глубоком обмороке, что вначале ее сочли умершей. Жаровня с неперегоревшими угольями, плотно закупоренные бумагой щели в крошечном, едва пропускавшем свет окне не оставляли никакого сомнения в двойном злодеянии: бесчеловечная, бессердечная мать не удовольствовалась нарушением божественного закона, посягнув на собственную жизнь, но с холодным варварством задушила угаром своего ребенка».

(В зале движение. Все смотрят на Клеманс Дюваль; она продолжает прятать голову на груди у своей сообщницы и с трудом заглушает конвульсивные рыдания.)

«Заметив в г-же Дюваль признаки жизни, комиссар немедленно послал за врачом. Прибывший врач мало-помалу вернул ее к жизни, но ребенка нельзя было спасти, потому что он уже умер.

Обыск в комнате показал, что г-жа Дюваль жила в полной нищете, и были найдены только пачки писем без подписи (о них будет упомянуто ниже). Из содержания этих писем и из свидетельских показаний выяснилось, что подсудимая не замужем и должна поэтому именоваться девицей Дюваль. Несчастный же лишенный жизни ребенок был плодом постыдной связи девицы Дюваль с автором вышеупомянутых писем, — связи, тем более постыдной, что подсудимая при-надлежит, по рождению и воспитанию, к очень почтенной семье: имя ее отца, артиллерийского полковника Дюваля, — одно из самых славных в нашей храброй африканской армии. (Продолжительное движение.) Полковника считали умершим в геройской битве, но он находился в-плену у кочевого племени, которое водило его с собой. Об его обмене год и три месяца велись переговоры, но они были прерваны вследствие возобновившихся неприятельских действий со стороны кабилов, и теперь не знают, что сталось с полковником Дювалем.

При обыске у девицы Дюваль еще было найдено на столе запечатанное письмо, адресованное г-же Фово, на улицу Варенн, отель де Морсен, с надписью на конверте: «Отослать немедленно».

Таким образом, не оставалось сомнения в тождестве девицы Клеманс Дюваль с автором записки с подписью «К. Д.», найденной у Марип Фово, что служит новым доказательством существовавших отношений между обвиняемыми.

Содержание этого письма следующее:

«Мы с вами одинаково несчастны; вы питали ко мне некоторое участие, и мне хочется проститься с вами. Прощайте! Я умираю. Нужда поборола меня, работы не находится, просить милостыню стыдно, и я не могу больше видеть страшных мучений моей бедной малютки! Целый месяц я живу в нетопленной комнате без огня; а проводить впотьмах бессонные ночи — ужасно. Мой ребенок не ел два дня, я — также. Уже давно от горя и тяжелых лишений у меня пропало молоко; уже давно я заложила последнее платье, последнюю рубашку. Кроме того, мне стыдно пользоваться состраданием и милостью моих соседок, почти таких же нищих, как я, но которые имеют то, чего у меня нет: привычку к нужде. Чтобы достать угольев, не возбуждая подозрений, я нынче вечером сказала живущей в нашем доме торговке, что мой ребенок умирает от голода и холода, — увы! я не солгала, — и что она спасет его, если даст мне немного угля и молока. Таким образом, я достала то, что мне было нужно. Я вернулась к себе поздно вечером. До сих пор я обманывала голод моей несчастной девочки тем, что давала ей сосать тряпочку, намоченную в воде; она с жадностью выпила молоко, на минуту перестала жалобно стонать, улыбнулась и протянула мне свои худые и дрожащие от холода ручки, которые я столько раз пробовала согреть своим дыханием. Когда я увидела ее улыбку, увидела, что на минуту она возвратилась к жизни, то я поколебалась уморить ее вместе с собой. Как ни была она истощена и мертвенно бледна, но мне она казалась такой хорошенькой! Но я подумала: она будет красива, бедна и покинута; пусть лучше она умрет в материнских объятиях, чем позднее, как я, от нужды, стыда и горя. Судьба бедной сиротки будет также ужасна, как моя; а я выросла на глазах у отца и матери; я получила блестящее образование; я всегда жила если не в роскоши, то в довольстве; душа моя не была испорчена.