Обратим внимание, что в своей грамоте Гермоген ни разу прямо не выступил против семибоярщины и поляков.

Родион Мосеев привёз эту грамоту Гермогена в Нижний Новгород 25 августа 1611 года, а 30-го копию её отправили в Казань. Получив грамоту, митрополит Ефрем среагировал немедленно: «Со всею землёю Казанского государства, что нам отнюдь на царство проклятого паньина маринкина сына не хотети. А буде казаки того маринкина сына или иного кого учнут на Московское государство выбирати своим произволом, не сослався со всею землёю, и нам того государя на Московское государство не хотети и против его стояти всё Казанским государством единодушно. А выбрати б нам на Московское государство государя, сослався со всею землёю, кого нам государя бог даст».

О смерти Гермогена нам известно из грамоты монахов Троице-Сергиева монастыря, полученной князем Д. М. Пожарским в начале апреля 1612 года. Там говорится, что поляки прислали к Гермогену русских людей, которые пытались уговорить его написать нижегородскому ополчению, чтобы не ходило к Москве. Гермоген отвечал: «Да будут благословенны те, которые идут для очищения Московского государства, а вы, изменники, будьте прокляты». Поляки за это велели уморить патриарха голодом. Умер Гермоген 17 февраля 1612 года и был погребён в Чудовом монастыре.

Заметим, что к февралю 1612 года положение с продовольствием в Кремле стало хуже некуда. Польские солдаты доходили до людоедства. Естественно, что рацион заключённых был крайне скуден, а Гермогену уже было за восемьдесят.

После смерти Гермоген был причислен к лику святых. Царские и церковные историки сделали из него мученика за веру и духовного вождя русского народа в борьбе с поляками. В советское время патриотическая деятельность Гермогена оценивалась положительно, но куда более скромно. Гермоген явно не тянет на роль вождя или даже организатора двух ополчений, его скорее можно назвать символом борьбы русских людей против польской интервенции.

МАРИНА МНИШЕК

МАРИНА МНИШЕК

оковую роль в истории Смуты сыграла польская семейка Мнишеков. Собственно, поляками я называю Мнишеков, лишь следуя укоренившемуся историческому и литературному штампу. На самом деле Мнишеки были чехами. Но назвал Пушкин Марину в сцене у фонтана «польской девой», так теперь и рука не поднимается написать «чешская дева», да и большинству читателей ухо резать будет. Так что буду называть Мнишеков поляками.

Раз уж заговорили о Пушкине, то надо сказать, что к Марине Мнишек он испытывал эмоции почти как к современнице, с которой лично знаком. 30 января 1829 года он писал Н. Н. Раевскому: «Я заставил Дмитрия влюбиться в Марину, чтобы лучше оттенить её необычный характер. У Карамзина он только слегка отмечен. Но это, конечно, была престранная красавица. У неё только одна страсть — честолюбие, но такое сильное, бешеное, что трудно себе представить. Хлебнув царской власти, она опьяняет себя химерой, проституируется, переходит от проходимца к проходимцу — то делит ложе отвратительного еврея, то живёт у казака в палатке, всегда готовая отдаться каждому, кто даст ей хоть слабую надежду на трон, уже несуществующий. Смотрите, как она мужественно переносит войну, нищету, позор; но с польским королём она сносится как венценосец с венценосцем. И какой конец у этой буйной, необыкновенной жизни. У меня для неё только одна сцена, но если бог продлит мои дни, я к ней вернусь. Она волнует меня как страсть».