Он опрокинул ее на кровать, и их тела слились, словно два звука, встретившихся в пространстве комнаты, — его сдавленный стон и ее смех.

* * *

Дождь невидимой пеленой висел в уличной мгле, но в свете фонаря на перекрестке он спадал на землю сверкающей бахромой абажура. Порывшись в карманах, Джеймс Таггарт обнаружил, что потерял носовой платок. Он шел, злобно ругаясь вполголоса, словно потерянный платок, дождь и его простуда были частью заговора против него.

Мостовые были покрыты жидкой кашицей грязи. Она чавкала под подошвами, а от холодного ветерка, то и дело задувавшего за воротник, по телу пробегала дрожь. Таггарт бесцельно брел по городу, сам не зная куда.

Выйдя из своего кабинета после заседания совета директоров, Таггарт вдруг понял, что на сегодня все дела закончены и его ожидает длинный вечер, который ему предстоит провести в одиночестве. Газеты вовсю кричали о триумфе линии Джона Галта, как вчера об этом всю ночь кричали по радио. Имя «Таггарт трансконтинентал», как и железнодорожные линии этой компании, протянулось в заголовках газет через всю страну, и он улыбался в ответ на поздравления. Он улыбался, сидя во главе длинного стола на заседании совета, когда директора говорили о стремительном взлете курса акций «Таггарт трансконтинентал» на фондовой бирже, когда они осторожно просили его показать им — так, на всякий случай — соглашение, которое он подписал с Дэгни, и, комментируя его, говорили, что все в порядке, что Дэгни несомненно придется возвратить новую линию «Таггарт трансконтинентал», рассуждали об ожидающем их блестящем будущем и о глубочайшей признательности, которую компания обязана выразить Джеймсу Таггарту.

Сидя на совете, он хотел, чтобы совещание поскорее закончилось и можно было уйти. Выйдя на улицу, он вдруг понял, что у него не хватает духу отправиться сейчас домой. Он не хотел быть один, во всяком случае последующие несколько часов, но зайти было не к кому. Он никого не хотел видеть. Он все еще видел глаза директоров, говоривших о его заслугах: мутновато-хитрые, коварные взгляды, в которых сквозило презрение к нему и, что еще ужаснее, к самим себе.

Он шел, опустив голову, капли дождя изредка падали ему на шею. Всякий раз, проходя мимо газетных киосков, он отворачивался. Газеты словно выкрикивали имя Джон Галт, и еще одно, которое он не хотел слышать: Рагнар Даннешильд. Прошлой ночью он захватил корабль со станками, направлявшимися в дар бедствующей Народной Республике Норвегия. Происшествие как-то очень по личному взволновало и встревожило его. Это чувство было сродни тому, что он испытывал по отношению к линии Джона Галта.