– Птички? Птички? Какие птички?

– Да просыпайся же, черт тебя побери!

– Трудный день в конторе, дорогуша? Ты что-то резковата.

– ГДЕ ПТИЧКИ?

– Ты мне сама сказала выставить их наружу, если будут мешать мне спать.

– Я имела в виду выставить их на заднюю веранду или во двор, дурак.

– Дурак?

– Да, ты дурак! Ты что, хочешь сказать, что выставил птичек из клетки? Ты правда хочешь сказать, что выпустил их?

– Ну, я могу сказать только, что они не заперты в ванной, и в буфете их тоже нет.

– Они же там умрут с голоду!

– Они могут ловить червей, есть ягоды и все такое.

– Они не могут, не могут. Они не умеют! Они умрут!

– Пусть учатся или сдохнут, – ответил я, медленно повернулся на другой бок и снова начал засыпать. Смутно слышал, как она готовит ужин, роняя крышки и ложки на пол, ругаясь. Но Пикассо лежал со мной на постели, Пикассо не грозили ее острые туфли. Я вытянул руку, он ее полизал, и я уснул.

То есть ненадолго. В следующее мгновение я почувствовал, как меня мацают. Я открыл глаза – Джойс пялилась на меня как ненормальная. Голая, груди болтаются у меня перед самым носом. Волосы мне ноздри щекочут. Я много чего про нее подумал, затем обхватил руками, перевернул на спину и засадил.

22

22

Легавой на самом деле она не была, она была легавой канцеляристкой. И как-то начала приходить домой и рассказывать мне про парня, который носит лиловую булавку для галстука и «настоящий джентльмен».

– Ох, он такой добрый!

Я слушал истории про него каждый вечер.

– Ну, – спрашивал я, – как сегодня поживает наша старая-добрая Лиловая Булавка?