– Ах, вот это вас заставит говорить. Были и не такие упорные, как вы, а все выложили. Вы думаете, что мы, англичане, стесняемся с такой сволочью, как вы все, русские, турки или греки? Как бы не так. Прошлый раз пойманного на мосту полчаса продержали в латах, все усиливая ток, уже жареным мясом стало попахивать, не выдержал, все выложил. А когда вынули его, то не только был без единого волоса, все сгорели, но и черным, словно негр. Думаете, до этого выдержите? Как бы не так. При первом же токе взмолитесь. Хотя мне бы доставило большое удовольствие поджарить наконец русского.

Англичанин жевал табак, утирая рот рукавом, сплевывал после каждой фразы и хохотал, показывая гнилые зубы. “Ну что, не одумались, не боитесь, хотите, чтобы запахло обезьяной, даю вам еще одну минуту”.

Ильязд кричал и доказывал, сам не зная что. Что он служит у американцев, что его не смеют подвергать пытке и прочие признаки малодушия. Лейтенант, поставив напротив стул, продолжал жевать табак и время от времени покатывался от хохота.

Окна участка выходили на улицу и, вероятно, на Золотой Рог, и хотя не было видно, но чувствовалось: за окном ласкающее солнце и изумляющее небо и неведомые возможности, рассеянные в воздухе. Неожиданно пара голубей опустилась и стала ворковать у окна, увеличивая своим присутствием сентиментальную трогательность картины. И как бы для того, чтобы доказать еще раз, что все это одна и та же невыносимая литература, ирландец вдруг перестал жевать табак и ни с того ни с сего приказал подручным освободить Ильязда¹⁵.

14

14

С наступлением Рамазана Айя София превращалась в танцкласс¹. Разумеется, Рамазан всегда остается Рамазаном, но когда он совпадает с серединой весны, словом, не слишком придвинут к летней истоме и чужд также холодных ветров, то лучше удается вкусить прелести дневного покоя и ночных веселий, и так как в том самом году Рамазан пришелся через несколько дней всего после Святого Ильи, да еще выпала в Константинополе удивительная такая весна и золотой рог полумесяца висел над Золотым Рогом, отчетливый на нежелающем погасать небе, и мальчишки после дневного мыканья по набережной слышали вдруг грохот и кричали радостно: “Пушка” – и пускались немедленно в пляс при звуках проснувшегося пианино, то и Ильязд с чувством исключительного благодушества напялил данную ему Хаджи-Бабой феску и отправился в сопровождении последнего на торжественную службу в Айя Софию. Предстояло присутствовать при соревновании множества братств, собравшихся сюда из окраин и предместий константинопольских, ради благочестивого соревнования в звуках и танцах². Еще раз каждое братство подводило итоги своей философии и всенародно провозглашало свое миросозерцание.