Тут, вроде бы, возникает противоречие: Лущиком документально установлено, что освобожден был Катаев в сентябре 1920 года, а из Одессы уехал восемь месяцев спустя.

Но отчасти прав и сын писателя. Отец его был дважды арестован, о чем рассказал в 1982 году Розенбойму[71].

Умалчивал ранее, потому как нелегко объяснить кому-либо из не знавших одесский контекст начала 1920-х годов, за что вторично взят под стражу чекистами, если ранее был ими же признан лояльным. С учетом местной специфики это понятно: началась очередная кампания арестов по спискам «бывших офицеров и военных чиновников», а Нарбут уехал.

Выручил опять Бельский. Он уже легализовался и – как начальник разведки – стал заместителем председателя ОГЧК.

Друг вновь помог, но это опять случайность. Если б вовремя не успел вмешаться, Катаева отправили бы из Одессы в далекий концлагерь. Рано или поздно отпустили бы, наверное, только литературная карьера существенно замедлилась бы.

На этот раз в тюрьме Катаев сидел недолго. И действительно уехал «вскоре после счастливого освобождения». Но – второго. О поспешном отъезде рассказывал сыну, в памяти которого аресты, что называется, контаминированы. Такого рода контаминации – нередкий случай в мемуаристике.

Вряд ли у Катаева остались тогда какие-либо иллюзии относительно советского режима. Однако другого не было.

Не осталось и веских причин, чтобы повременить с отъездом из родного города. Отец умер, младшему брату Катаев нашел работу в Одукрост.

Харьков выбрал закономерно. Там его мог бы защитить покровитель – Нарбут.

В Харькове продолжил карьеру журналиста. Стал вскоре заведующим литературной частью агитационного отдела УкРоста.

Голодно было и в Харькове. Объявленная Лениным в феврале новая экономическая политика, т. е. разрешение запрещенной ранее торговли, отчасти изменила ситуацию, однако результаты либерализации стали заметны отнюдь не сразу.

Переехал в Харьков и Олеша. В нарбутовском покровительстве нуждался: все же дворянин, и отношение к нему одесской администрации было заведомо настороженным. Работал в УкРоста вместе с Катаевым.

Многие литераторы приехали в украинскую столицу. Недавний арестант подружился тогда с О. Э. Мандельштамом и его женой – Н. Я. Мандельштам. Полвека спустя она издала мемуары, где отметила: «В Харькове был перевалочный пункт, откуда толпы южан рвались в Москву»[72].

Литераторы группировались вокруг Нарбута. О нем Мандельштам рассказывала с явной симпатией – редкий случай в ее мемуарах.

Упомянула и нового знакомого, будущего советского классика, о котором тогда знала только: поэт. Отметила, что «живописный оборванец, Валя Катаев, предложил мне пари: кто скорее – я или он – завоюем Москву»[73].