Приближалось жаркое лето, кони от усталости падали, люди были изнурены ночным и дневным скитанием, голодом и бессонницей. Сам епископ, которого железной силой поддерживал беспокойный дух, после нескольких недель побега и скитаний чувствовал себя смертельно уставшим и больным. Получил горячку.

Но и в этом состоянии раздражения не изменился в нём человек, не простил никому. Только месть в нём усиливалась до ярости, бессильный, он искал для удовлетворения её такие же безумные средства, как она была. Он отправил в Литву людей, чтобы втянули толпы язычников по крайней мере уничтожением края, подвластного Болеславу и Лешеку, отомстить за его разочарование.

Он радовался этому злодеянию. Не знал, что делать с собой. Предвидел предательство, боялся его, подозревал друзей, каждый день менял место пребывания. Вкрадывался ночью, выезжал с утра, шлялся без цели, а те, что ему сопутствовали, привыкшие к его нервным припадкам, уже не могли выдержать его ярости, с какой он бросался на них. Без малейшей причины он порой пускал кровь и бил невинных.

Несколько человек челяди в дороге сбежало от него, свита уменьшилась, епископ не знал уже, куда повернуьтся.

Несмотря на это отчаянное положение, среди бессонных ночей, в полусонных, полуреальных грёзах он делал новые расчёты на будущее, не отказываясь от своей ненависти и желания мести.

Лёжа в той хате среди леса, из которой его люди силой выгнали бедного загродника, епископ метался, бормотал, ругался, срывался; в течение нескольких дней внутренней борьбы с собой, несмотря на подорванные силы, он остался таким, каким его сделала первая весть о поражении под Богуцином.

Когда он на мгновение успокаивался и невольно сон склеивал ему веки, воображение мучило его картинами желанной мести. Вскакивал с криком и наяву продолжал их дальше.

Люди уже считали его полубезумным. Ворон размышлял над тем, что с ним делать, ежели не придёт в себя. Некуда было безопасно спрятаться из страха перед Болеславом, Лешеком и тюрьмой, а дальнейшее скитание по лесам и пустоши становилось всё более тяжёлым. Духовенство в приходах, хоть уважало его как своего пастыря, должно было кормить его со двором, но в сердце не очень было благосклонным. Краковские каноники были далеко, а те, которые держались с ним, должны были скрывать это, чтобы на себя подозрение в соучастии в измене не привлечь.

Грустно было в бедной хате. Епископ стонал и метался на постлании, служба сидела молча. Иногда подбрасывали немного дров для света, в комнате было жарко – блеск раздражал глаза Павла, который ни в темноте выдержать не мог, ни при свете, потому что и это его раздражало.