Кристин отступил к двери. Задыхающийся епископ, остановившись у двери, забыв, что его могли слышать стражи, повторял ещё:

– Иди и спеши!

Когда Кристин исчез с поля зрения, он дрожащей рукой сделал за ним крест и вздохнул легче.

Надежда на свободу рассветала!

Спустя несколько дней приехали присланные Лешеком посредники. Таинственные приятели епископа, находящиеся вместе с ним в заговоре, смогли вынудить князя на этот шаг. Обещали, что епископ, дважды претепев, станет спокойным и верным нязю.

Когда к этому договору прикладывали печати, у Павла из уст невольно вырвалось:

– Будете мудрыми, если схватите меня в третий раз!

VII

VII

Тот, кто знал старый Краков, либо слышал о нём от родителей, сравнивая его с новым, – прежней крепости в этом ссвежем поселении найти не мог.

После татарских наездов и уничтожения там стало то же, что позже с Вроцлавом. Его густо облепили муравьи из немецких пришельцев, захватили, стали править в нём. На улицах уже была слышна только их речь, а те крупные и влиятельные землевладельцы, что раньше стояли тут во главе, защищали город и распоряжались в нём, стали гостями. Старое мещанство погибло, рассеялось, исчезло… утонуло в этом наводнении поселенцев.

Так уже было при Болеславе Стыдливом, теперь при Лешеке, это ещё росло и укреплялось. Чёрный хорошо чувствовал то, что землевладельцы не были к нему расположены. Ему приписывали суровые преследования после покушения князя Опольского.

Боясь краковян, стягивал сюда Лешек всё многочисленней прибывающих швабов, саксонцев, франконов, силезцев, которые селились на своём немецком праве, на больших привилегиях и подарках, сами себе господа, потому что их никто коснуться не смел.

И в замке выглядело так же как в городе. Хотя княгиня Грифина сначала чувствовала себя чужой среди немцев, и они добились её расположения. Кроме них, у неё были ещё свои русины и венгры.

Отпущенный на свободу епископ Павел не терял ни минуты и продолжал дальше свои интриги, но два года уже продолжались его подстрекательства, а князь Конрад ещё колебался и не смел открыто выступить против Чёрного, которого боялся. В течение этих двух лет Лешек, однако, становился всё менее страшным.

Не было в поле более храброго вождя, чем он, но дома пан был неосторожный и недальновидный. Война была его призванием.

Он верил в своё оружие, об остальном не заботился.

Однако уже в этом году и у него стали открываться глаза, предвидел, что вскоре будет должен противостоять тяжёлым нападениям. Ему доносили о готовящихся на него покушениях, но его это немного волновало, потому что войну любил.