Я тоже плачу, прижимаю его к себе, бормочу:

– Не покидай меня, Лева. Я не переживу.

– Мама, у него такие горячие руки, – говорит испуганная Аня.

Я щупаю ему лоб. Он горит.

Руки у меня трясутся, но мне удается снова обложить сына газетной бумагой, я тщательно застегиваю на нем кофту и пальто.

Мы выходим на мороз.

Аня тащит нас прочь от машины. Мне так страшно за сына, что я едва замечаю взрывы и выстрелы. Неподалеку взлетает в воздух грузовик.

Кажется, будто мы попали в эпицентр урагана. Мимо проносятся грузовики, скачут лошади, запряженные в подводы, бегут солдаты – а растерянные, обессиленные ленинградцы мечутся, не зная, куда двигаться дальше.

Наконец я нахожу госпиталь – кучку грязных, трепыхающихся на ветру белых палаток среди снежного поля.

Это место не назовешь больницей. Здесь оставляют мертвых и умирающих. Ничего больше. Стоит нестерпимый запах. Люди стонут, лежа в собственных замерзающих испражнениях.