— Ах ты, старая колода! Ты — указ мне?! Кто здесь государь?! Я или Рожинский?! — взвизгнул Димитрий, подскочил к нему и сунул ему под нос кулак.

— Государь, государь, успокойся! — испугался чего-то, подошёл к нему Вишневецкий. — Не так делаешь! Я к тебе в гости, с миром, вестями, а ты поднимаешь шум! Вдруг придёт кто-нибудь от гетмана! А мне не с руки видеть его!

Димитрий уставился на него, пьяно покачиваясь на ногах, затем обнял, расцеловал, отошёл к столу.

— Ради тебя пойду на всё!.. Ладно, князь Семён, прощаю слово дерзкое! А ну-ка, принеси сабельку, ту самую. Да шубу на соболях захвати. Из тех — в подклети!

Звенигородский вышел.

Гости же сели за стол. Плещеев, выпив кубок вина, потянулся за другим. Он был полный, молодой, но неопрятный. Кафтан на нём был вечно засаленным, а выпуклый лоб блестел и лоснился, как у прыщавого юнца. Здесь, в Тушино, обитались ещё трое Плещеевых, его ближних и дальних родичей. Но он сторонился их и служил самозванцу сам по себе.

Князь Дмитрий Трубецкой же, одетый, в отличие от него, в дорогой кафтан, как и его сосед по лавке Заруцкий, подсел к нему, к Заруцкому, выпил с ним по чарке водки — за государя.

В горницу вернулся князь Семён. За ним холопы внесли саблю, шубу и кожаное седло, отороченное красным бархатом и украшенное червлёным серебром.

Димитрий взял саблю и подошёл к Вишневецкому.

— Адам, от чистого сердца, за душу твою умильную, за то, что не забываешь меня!

Вишневецкий, улыбаясь, принял подарки.

— И коня дарю, аргамака, в яблоках! Такой красавец — аж дух захватывает! А вот и седло, чтоб не в обиде был, сказавши неугожее слово: дескать, царь Димитрий не помнит добра!

— Государь, с приездом послов донцы заволновались, — начал Заруцкий, громко хрустя солёной капустой, вдруг появившейся откуда-то на столе с его приходом. — Разговоры ведут: если, мол, примет гетман сторону короля, куда тогда нам-то податься? Не устоим одни против Шуйского.

— Не сейчас, Иван, не сейчас! Отложим до завтра! Соберутся бояре, думу думать будем!

— Он дело говорит, — подал голос Трубецкой. — Собирай, государь, думных. Нельзя откладывать: как бы послы не упредили нас…

В передней и на теремной лестнице послышался шум, крики, лай собак. Дверь горницы широко распахнулась, и на пороге появился Рожинский, а за ним плотной кучкой замаячили гусары. Тяжело опираясь на трость, князь Роман прошёл в горницу, остановился напротив Вишневецкого и хмуро посмотрел на него.

Князь Адам заёрзал на лавке, хотел было вскочить, но Рожинский хлопнул его рукой по плечу и строго прикрикнул: «Сиди!.. Ты что тут делаешь, мерзавец?!»