Жрец из храма позавидовал нам, вышел из своей комнатки и стал пить вместе с нами. Это был старый человек, всю жизнь проживший при храме и охранявший медные ворота, но, когда я спросил его, входил ли он во дворец бога, он пришел в ужас и отвечал, что в этот дворец могут входить только посвященные и Минотавр, ибо все остальные умрут страшной смертью, если вступят в него. В подтверждение этого он рассказал, что когда-то, в давние времена, когда слава и могущество Крита не были еще так велики, морские разбойники высадились на берег неподалеку от храма, напугали стражников и вошли во дворец, надеясь найти там сокровища. Но они никогда оттуда не возвратились, как и те, кто отправился их искать, а стража слышала, как из глубины дворца доносились страшные крики о помощи. Остававшиеся на берегу разбойники так испугались, что отпустили стражников, не осмелившись их убить, и удрали обратно на свое судно. После этого никто никогда не пытался пробраться во дворец божества. Поэтому, считал он, дворец вообще незачем охранять, ведь никто не осмеливается туда ступить. Жрец повел меня в свое жилище, показал ключ от калитки, отнюдь его не скрывая, и рассказал, что, входя во дворец, Минотавр берет ключ с собой, чтобы незаметно для всех выйти через калитку после того, как большие медные ворота закроются за избранницей.

Я купил у жреца некоторые амулеты и маленьких бычков, которых он вырезал из камня, чтобы скоротать время, он был очень доволен сделкой, и мы стали с ним друзьями. Но, говоря о темном дворце, он всякий раз понижал голос, и я понял, что он очень боится чертогов, которые охраняет. Он сказал мне также, что не осмелился бы жить в своем храме, если бы ворота были открыты, но почему – не объяснил.

Я не хотел оставаться у него слишком долго, чтобы не обратить на это внимания, поэтому вернулся к друзьям Минеи, стал пить вино и шутить с женщинами, делая вид, что очень ими увлечен. Каптах уже совсем опьянел и вовсю врал им о странах, в которых мы побывали, а они смеялись, хлопали в ладоши и кричали от восторга, словно дети. Он рассказывал им и о том, как был вавилонским царем и как судил, сидя в царском кресле, и о большом успехе в царских женских покоях, но все это они сочли враньем и, смеясь пуще прежнего, говорили: «В его жилах, наверное, течет критская кровь».

Так прошел тот день, пока мне не надоели и веселье, и легкомыслие, и свободные нравы, и я подумал, что более скучной жизни нельзя себе представить, ибо капризы, которые не знают никаких границ, надоедают в конце концов больше, чем размеренная жизнь. Друзья Минеи по-прежнему веселились всю ночь, а я то и дело пробуждался от своего горького сна из-за визга в лесочке, куда женщины притворно убегали от юношей, преследующих их в темноте, где они, хватая беглянок, сдирали с них платья. Утром они все чувствовали себя усталыми и были недовольны тем, что не могли помыться, так что многие вернулись в город, и только самые молодые и беззаботные еще остались у медных ворот.