– Хоремхеб – большой человек, он понимает воинов и сам воин, он не знает страха, – сказал сардан. – Хоремхеб – лев, а фараон – безрогий козел. В казармах пусто, нам ничего не платят, ничем не кормят. Мои товарищи ходят по селеньям и просят милостыню. Чем это кончится – не знаю. Да благословит тебя Амон за твое серебро, добрый человек. Я уже много лун не пил вина. Живот мой полон печали. Меня выманили из родной деревни, надавали много обещаний. Египетские вербовщики ходили из хижины в хижину и говорили: будет много серебра, много женщин, много вина. А теперь? Ни серебра, ни вина, а женщины… – Он сплюнул, выражая свое презрение, и мозолистой пяткой втер плевок в землю.

Это был очень печальный сардан, и я огорчился за него, ибо из его слов понял, что фараон забросил своих воинов и распускал отряды, с трудом собранные в других странах во времена его отца. Тут я вспомнил старого Птахора и, желая узнать, где и как он живет, подавил свои чувства, отправившись в храм Амона и в Дом Жизни, но там мне сказали, что трепанатор фараона умер и похоронен в Городе мертвых уже больше года назад. Так я и не нашел в Фивах ни одного друга.

Поскольку я был возле храма, я вошел в него и снова оказался в знакомом мне священном сумраке, где чувствовался запах жертвенного дыма, окутывающий пестрые, украшенные письменами каменные колонны, и где в вышине сновали ласточки, влетая в храм сквозь каменные решетки окон. Но и в храме, и во дворе, и в бесчисленных храмовых лавочках, и в мастерских – везде было пусто, не слышалось прежнего шума. Жрецы в белых одеждах, с бритыми, блестящими от масла макушками, испуганно посматривали на меня, люди во дворе говорили тихо и оглядывались, словно боясь, что их подслушивают. Прежний, начинавшийся с раннего утра и похожий на шелест тростника шум, который мне так хорошо помнился со времен учения, сменился теперь почти полной тишиной. Я не любил Амона, но сердце мое невольно охватила странная печаль, как всегда, когда человек вспоминает безвозвратно ушедшую юность, какой бы она ни была – плохой или хорошей.

Выходя на улицу мимо гигантских каменных изваяний фараонов, я заметил, что совсем рядом с великим храмом вырос новый – мощный и такой странный по форме, какого я никогда прежде не видел. Вокруг него не было стен, и, войдя в храм, я увидел, что колонны окружают открытый двор, где на алтарь возложены колосья, цветы и фрукты. На большой стоячей фреске круглый Атон простирал бесчисленные лучи над приносящим жертвы фараоном, каждый луч заканчивался благословляющей рукой, и в каждой руке был изображен символ жизни. Жрецы, в белых одеждах, с невыбритыми волосами, были по большей части юношами, их лица пылали восторгом, когда они пели священный гимн, слова которого я уже однажды слышал в далеком сирийском городе Иерусалиме. Но больше жрецов и фресок на меня подействовали сорок громадных колонн, на каждой из которых была высечена неестественно склоненная и взирающая на посетителя фигура молодого фараона со скрещенными на груди руками, держащими жезл и бич.