Фигуры на колоннах изображали фараона – я узнал его пугающе-страстное лицо и хилое широкобедрое тело с тощими руками и ногами. Меня изумила смелость мастера, создавшего эти фигуры, ибо если мой друг Тутмес когда-то тосковал о правдивом искусстве, то тут оно представало в страшной, почти беспощадной правдивости. Все недостатки фигуры фараона: его разбухшие бедра, тонкие щиколотки, тощую нервную шею – художник безжалостно подчеркнул, точно они имели какое-то тайное божественное значение. Но страшнее всего было лицо – непомерно длинное, с разбегающимися бровями и выступающими скулами, со странной насмешливо-мечтательной улыбкой толстых губ. Тогда как у храма Амона сидели огромные каменные фараоны – величественные и богоподобные, здесь с сорока колонн, окружающих алтарь Атона, на посетителя глядел разбухший жалкий человек, но он видел дальше всех остальных людей, и весь его окаменевший облик выражал напряженную страсть, восторженную усмешку.

Когда я увидел эти каменные колонны, все во мне содрогнулось, ибо Аменхотеп IV впервые предстал мне таким, каким он, может быть, сам себя видел. Ведь я встретил его больным, слабым, терзаемым святым недугом и в своей преждевременной мудрости хладнокровно разглядывал его глазами исследователя и врачевателя, принимая его слова за бред больного. Теперь я увидел его таким, каким, может быть, ненавидя и любя его одновременно, увидел его художник, равного которому по дерзости Египет еще никогда не знал, ибо, если бы кто-нибудь раньше отважился изобразить фараона таким, его бы уничтожили и повесили на стену вниз головой.

В этом храме народу тоже было немного. В некоторых мужчинах и женщинах я по одеяниям из царского льна, тяжелым воротникам и золотым украшениям узнал придворных. Простой народ слушал пение жрецов с явным недоумением – жрецы пели новые гимны, смысл которых трудно было понять. Слова этих гимнов отличались от старых, исполняющихся уже около двух тысяч лет со времен создания пирамид, ухо благочестивого человека привыкло к ним с детства, он узнавал их и понимал сердцем, если даже не задумывался над смыслом слов, который, может быть, и вообще уже был утрачен в результате бесчисленных ошибок и изменений, допущенных исполнителями и писцами на протяжении многих поколений.

Когда гимн кончился, очень старый человек в одежде землепашца почтительно подошел к жрецам, чтобы купить за сходную цену какой-нибудь оберегающий от несчастий амулет или кусочек папируса с магическими письменами. Жрецы сказали ему, что здесь такие предметы не продаются, ибо Атон не нуждается ни в амулетах, ни в письменах, а приближается к каждому верящему в него человеку, не требуя ни жертвоприношений, ни даров. Услышав это, старик очень рассердился и ушел, бормоча проклятия дурацким обманщикам, а потом я увидел, как он входит в старые знакомые ворота храма Амона.