Внешне все продолжалось по-прежнему. Однако смерть царевны и ее собачки и покушение на жизнь фараона были дурными предзнаменованиями, хотя самым грозным знаком было то, что фараон замкнул свой слух для всех земных голосов и прислушивался теперь только к себе. От этого жизнь в Ахетатоне стала тяжелее, улицы затихли, смех звучал реже, и люди разговаривали приглушенными голосами, словно скрытая боязнь была разлита в воздухе Небесного города. Бывало, что среди работы я вдруг замирал, слыша мерное падение капель в водяных часах, и, выглянув в окно, осознавал, что город мертвенно-тих и не слышно ни голосов, ни стука повозок, ни птичьего щебета, ни криков слуг, – лишь звук капель, отмеряющих безмерное время. И звуки эти казались в такие мгновения зловещими: мнилось, что отмеренный когда-то срок подходит к концу, – сколько ни убеждал я себя, что время никогда не может закончиться, как никогда не остановится вода в водяных часах. И вот уже снова катились повозки мимо моего дома, качались разноцветные перья султанов на головах лошадей, и веселый грохот колес мешался с громкой болтовней слуг, ощипывающих птицу на кухонном дворе. Я успокаивался и думал, что дурное мне только померещилось.

Случались, впрочем, и холодно-ясные мгновения, когда я отчетливо сознавал, что город Ахетатон подобен красивой кожуре плода, чья мякоть источена и изъедена червями. Червь времени выел плоть и самое существо беззаботного его бытия, радость в Ахетатоне погасла и смех умолк. Поэтому сердце мое снова заныло, тоскуя по Фивам, и сразу явилось множество причин, побуждающих меня ехать, так что мне не пришлось их искать – сердце само подсказывало их, одну за другой, и даже фараон Эхнатон не мог ничего возразить, ввиду их важности. Подобное происходило и с другими, искренне верившими, что они всем сердцем любят фараона, ибо многие теперь покидали Ахетатон: одни для надзора за своими землями, другие навестить родственников; кто уплывал в Мемфис, кто в Фивы. Большинство возвращались потом обратно в Ахетатон, но были и те, кто не возвращался, не дорожа более царским благоволением и с большей охотой вверяя себя тайной власти Амона. Я же отправлялся в Фивы для радения о своем нынешнем богатстве, заранее позаботившись о том, чтобы Каптах выслал в Ахетатон бесчисленные отчеты, удостоверяющие необходимость моего присутствия в Фивах, дабы фараон не стал чинить препятствий моей поездке.

4

4

Едва я ступил на корабль и тронулся в путь вверх по реке, душа моя словно очнулась от наваждения: опять была весна, вода спала, задорно носились ласточки над буро-желтым потоком, тучный ил осел на поля и фруктовые деревья были в цвету. Я торопился вперед с сердцем, полным весеннего сладкого томления, будто был женихом, спешащим к своей сестре и возлюбленной. Человек – раб своего сердца: он старается закрывать глаза на все неприятное и верить только желанному. Освободившись от потаенного страха и чар Ахетатона, мое сердце ликовало, как птица, выпущенная из клетки, – человеку тяжко быть всегда связанным чужой волей, а всякий живущий в Ахетатоне был связан исступленной и неукротимой волей фараона, подавлен его капризным неистовством. Для меня он был просто человек, ибо я лечил его, и от этого мне было тяжелее терпеть такое рабство; тем же, для кого он был царем или богом, было легче подчиняться и выносить его гнет.