– Кстати, Каптах, о зерне, – сказал я. – Знай, что половину всего своего зерна я обещал Хоремхебу, потому что ему нужно воевать с хеттами, и ты должен незамедлительно отправить корабли с грузом в Танис. Другую половину ты должен перемолоть, выпечь из муки хлеб и раздавать его голодающим во всех городах и селениях, где хранится наше зерно. Раздавая его, твои работники не должны брать плату, но должны говорить: «Это хлеб Атона, берите и ешьте его во имя Атона, и благодарите фараона Эхнатона и его бога!»

Выслушав меня, Каптах разодрал свою одежду, благо она была бедняцкой и ему не было ее жалко. Он стал также рвать на себе волосы, так что вокруг полетела пыль, и вопить:

– Да это разорит тебя, господин! С чего я тогда буду наживаться?! Фараон заразил тебя своим безумием, ты стоишь на голове и ходишь задом наперед! О, горемычный я, несчастный, дожил до такого черного дня! Даже наш скарабей не поможет нам, и никто не скажет тебе «спасибо» за твой хлеб! А еще этот проклятый Хоремхеб! Он нагло отвечает на мои письма с напоминанием о долге и приглашает меня явиться к нему лично за золотом! Да он хуже разбойника, этот твой друг, разбойник ограбит – и все, а этот проклятый Хоремхеб обещает барыши и изводит потом своих заимодавцев пустыми посулами, так что в конце концов их печенка лопается от досады. Но я вижу по твоим глазам, господин, что ты все решил и мои жалобы не помогут. И значит, мне придется исполнять твою волю, хоть это и сделает тебя нищим…

Мы оставили Каптаха в «Крокодильем хвосте» любезничать с рабами и торговаться в задних комнатах по поводу священных сосудов и прочих ценностей, награбленных носильщиками в храмах. В городе все почтенные люди сидели по домам за запертыми дверьми, улицы были пустынны, а несколько храмов, в которых укрылись жрецы, были подожжены и еще горели. Мы заходили в разграбленные святилища, чтобы стесать имена богов в священных письменах, и встречали других верных фараону, занятых тем же делом. Мы орудовали нашими кувалдами и молотками с таким усердием, что высекали искры из камней. Так мы хотели убедить себя, что выполняем важнейшую работу и, размахивая молотком, помогаем стране войти в новую жизнь. Поэтому мы махали без устали, так что запястья наши немели, а до ладоней было больно дотронуться. Мы занимались этим изо дня в день, не зная отдыха, еды и сна, ибо работы был непочатый край; случалось, что к нам врывалась толпа ревнителей благочестия под предводительством жрецов, они бросали в нас камни, грозили палками, а мы оборонялись молотками, и однажды в пылу битвы Тутмес раскроил голову старому жрецу, пытавшемуся защитить своего бога. Вот так с каждым днем нами овладевало все большее исступление, и мы работали остервенело, чтобы не видеть ничего, что творилось вокруг.