Вот что говорил мне Каптах, но его мудрость приправляла горечью каждый глоток выпитого мною вина, и, думая о его словах, я невольно вспоминал все, что делается под солнцем, и с сокрушенным сердцем должен был признать, что его мудрость и есть самое существо земной житейской мудрости, а все, что сверх нее, – один лишь сон и воображение. Я сидел, окруженный крепостными стенами Газы, на которых сушилась человеческая кожа, вдыхал исходивший от нее запах гнили и разложения и думал о тщете всего сущего. Суетно геройство, суетна хитрость, суетно благородство, добрые дела не лучше злых и нечестивых, и не было в моих глазах разницы между теми и этими, ибо суетны дела человека во все дни его жизни. А Каптах тем временем прислушивался к гомону подвыпивших вояк внизу на закопченных улицах города, к женскому визгу в шатрах торговцев и, скрестив на груди руки, с довольным видом продолжал:

– Разве моя мудрость, Синухе, не есть настоящая мудрость? Ты сам ее живое подтверждение, когда сидишь передо мною, – бедняк, разорившийся из-за собственного неразумия и слабости! А ведь ты был богатым человеком и даже богатейшим в Египте, пока по своей слабости и глупости не приказал истратить все свое состояние на Атонов хлеб для голодных. Воистину у тебя было все, что может пожелать человек в сердце своем, – была жена, хоть ты и не разбивал с нею кувшин на глазах у всех, был сын, и вот ты в своем безумии пожертвовал ими и отдал их на смерть. Воистину, Синухе, – вот ты сидишь передо мною, обедневший и сокрушенный сердцем, и лицо твое морщится, словно от всегдашнего кислого плода, который ты кусаешь; и вот я – мне хорошо, я поправляюсь, моя кожа благоухает дорогим умащением, вино разогрело мое тело, и каждая капля пива, которую выпивает воин там внизу, прибавляет медь в моем кошеле, и визг каждой девицы в шатре торговца утехами звучит как звон падающих в мошну медяков. Так перестань упорствовать в своей глупости, Синухе, живи как человек среди людей, принимай жизнь такой, какая она есть, и не пытайся переустроить ее на свой лад – никто не может изменить установленный порядок вещей, и человека нельзя переделать.

Я не стал отвечать ему и оставил его. Я лег и попробовал уснуть, но не смог из-за шума: рабы колотили по окованным медью опорам и стучали щитами под дверью Роду, чтобы тот, воображая, что осада все еще длится, мог спокойно почивать. Может, он и спал, но я заснуть не мог и лежал без сна, пока ко мне не пришла живая Мерит и маленький Тот не заиграл возле меня… А наутро, когда я проснулся, на сердце у меня было тяжело и во рту была разлита горечь, словно я вкусил желчи.