Поэтому я стал вспоминать всякие истории о тайных ядах жрецов и ядах Золотого дворца. Я знал, что существует способ напоить ядом еще незрелый плод, растущий на ветке, так что сорвавший и вкусивший его потом умирает. Я знал, что свитки могут нести медленную смерть тому, кто открывает их, и что смертоносным может стать запах цветов, над которыми потрудились жрецы. Но все это были уловки жрецов, мне неведомые, да к тому же я подозревал, что многие из этих рассказов – просто сказки. Впрочем, как бы правдивы они ни были и каким бы тайным знанием я ни обладал, все равно толку от этого было бы мало: приниматься за выращивание в пустыне фруктовых деревьев я не мог, а хеттские царевичи не имеют обыкновения трогать свитки, оставляя это писцам, или нюхать цветы – хеттам привычнее сбивать их плетками или попирать ногами.

Чем больше я размышлял о порученном мне деле, тем труднее оно мне представлялось; здесь впору пришлось бы хитроумие Каптаха, но посвящать его в это я не мог, да к тому же он все еще обретался в Сирии, собирая положенную дань, и не спешил возвращаться на родину, потому что из-за Атонова царства почитал пока сирийский климат более здоровым для себя, чем египетский. Поэтому я напрягал собственные изобретательские способности и востребовал все свои лекарские знания, ибо для врача смерть – старая знакомица: своими снадобьями ему так же легко залечить больного до смерти, как и вылечить. Если бы царевич Супатту занемог и мне пришлось бы врачевать его недуг, то я преспокойно мог бы свести его в могилу своими лекарствами, и ни один уважающий себя целитель ни словом не упрекнул бы мой метод лечения, ибо исстари сословие врачевателей держится вместе и сообща хоронит своих мертвецов. Увы, Супатту не был болен, а если бы и был, то скорее доверился бы хетту, чем египтянину.

Я рассказываю так подробно о своих размышлениях для того, чтобы пояснить, сколь трудную задачу поставил передо мной Хоремхеб. Но больше я не буду останавливаться на этом, а скажу о том, что я сделал. В Мемфисе, в Доме Жизни, я пополнил свои лекарственные запасы, и никто не удивился выписанным мною снадобьям, ибо что для простого человека смертельный яд, то в руках врача становится целительным средством. После чего я не мешкая отправился в Танис, а оттуда в паланкине, сопровождаемый свитой из боевых колесниц, двинулся вглубь пустыни по одной из больших военных дорог. Именно такой способ я избрал для передвижения – достойный врача и человека, привыкшего к удобствам, и одновременно не вызывающий подозрений своей излишней поспешностью ни у моих сопровождающих, ни у хеттов.