Андрюшка встретил прадеда у трибуны.

– Ты куда, деда? – спросил он, весьма озадаченный появлением худущего старика с вислыми белыми усами, все еще бодрого на шаг.

Старик даже не взглянул на такую мелочь, как Андрюшка. Неестественно прямо держа шею на ссохшихся костлявых плечах, не разгибая ног в коленях, шел он вперед, глядя куда-то поверх таежного горизонта.

– Деда, а деда, ты куда?

Скособочив голову, старик пригляделся к Андрюшке:

– Ты чей, пострел?

– Я-то? Вавилов. Ты что, не узнаешь меня, деда?

– Ишь как хлестко режешь! Чей будешь, говорю?

– Дак Вавилов, дедка.

– Хо! Вавилов! Разве я знаю всех? У меня, пострел, одних сынов было девятеро, да дочерей семеро, да трех старух пережил, ядрена-зелена! А от них сколь народу пошло, соображаешь? Вот и спрашиваю: от чьего отводка этакий побег отделен? От Никиты аль Катерины?

– Я Степана Егоровича.

– Степанов? Ишь ты!

Андреян Пахомович помолчал минуту:

– Что Степан не зайдет ко мне? Возгордился?

– Да ведь он сейчас в Берлине…

– Ишь ты! В Берлине? Вот оно как обернулась война с Гитлером! Славно. В Берлине? Экая даль! В чужой державе, значит.

И невозмутимый прадед торжественно подался дальше.

Потом Андрюшка долго стоял на крутом берегу Малтата. Синь-тайга распахнулась от горизонта до горизонта. Снег местами еще не сошел, но уже заманчиво оголились сохатиные тропы. Скоро мать возьмет Андрюшку с собой в тайгу.

Подул легкий ветерок. К Андрюшке подбежала Нюрка Вихрова. У Нюрки – большие синие глаза и смуглая, обожженная солнцем кожа. Нос у ней немножко горбатый, как у деда Вихрова.

– Ой, кого я сейчас видела! Угадай!