Какая же неприятная ворохнулась дума у Степана. Он все еще не простил грех Агнии. И даже собственным сыном не интересовался. А ведь Андрейка – единственный сын…

– П-о-о-да-а-а-й-тее па-а-р-ом! Па-а-ром по-о-дай-те! – опять звенело над рекой. И голос такой обидчивый, умоляющий.

– А, штоб тебя! Ить как за душу тянет, холера. Вот норовистая Головешиха! Придется плыть…

– Авдотья Елизаровна, что ли?

– Да нет. Дочка ейная, Анисья.

И Трофим пошел отвязывать паром:

– Ну, пойдем, майор, переправлю. Хошо и спешить-то тебе некуда. Скоро подъедут твои, встренут. Утре Пашка Лалетин проезжал, сказывал – сготавливаются.

Степан поднялся, разминая ноги, побрел по берегу.

Под ногами мялся ситец мягких трав и пестрых цветов. Птицы черными стрелами пронизывали воздух. Совсем близко, рукой подать, синела тайга.

– Ну что ты базлаешь? Поговорить с человеком не даешь? – незлобливо кинул Трофим, когда Анисья прыгнула на покачнувшийся настил парома. – Погодить не могла, что ли? Не родить, поди-ка, собралась…

– Хуже, дядя Трофим!

– Вона! И лица штой-то на тебе нет?

Анисья отвернулась, не ответила.

– Это кто с тобой разговаривал? – спросила она, отходя с Трофимом в сторону.

– Степан Вавилов припожаловал. С Берлину. Майор при Золотой Звезде.

В это время к берегу подъехал припозднившийся Егор Андреянович, и отец с сыном начали тискать друг друга.

IV

Серединою улицы шел Мамонт Петрович Головня, в насквозь промокшей телогрейке, размахивая руками, разбрызгивая ботинками грязь, будто хотел всю ее вытоптать. Поравнявшись с домом Головешихи, Мамонт Петрович решил обойти лужу.

– Надо полагать, на планете Марс, а так и на Венере, ежлив там обнаружены атмосферы, идут дожди, – бормотал Мамонт Петрович. – А могут и не быть. Вода – земное происхождение, не Марсово, не Венерово. По всей вероятности, на Марсе и прочих планетах влага оседает постепенно в виде земных рос.