– Всякое бывает, – поддакнул Павел Лалетин.

А разговор между майором Семичастным и Головешихой был не из тех, что говорят во весь голос.

– Вот он где, подлюга, выродок, прятался! – скрипнула Головешиха, скроив мину ненависти. – Дайте мне его. Дайте. Я из него по жиле всю жизнь вытяну! За всю тайгу, за все миллионы кубов леса!..

– Потише, Авдотья Елизаровна!

– Кипит! Внутри все кипит!.. Как она, голубушка, горела!..

По улице шли босоногие ребятишки, остановились, сгрудились в кучу, как табунок жеребят-стригунков, посмотрели на майора Семичастного, а потом на Головешиху и, завернув в проулок, закричали в разноголосье:

Головня горит, воняет,

Головней свиней гоняют,

Головня, Головня,

Головешиха свинья!..

Майору стало неудобно, что рядом с ним идет эта Головешиха, и он, поспешно смяв начатую беседу, скупо отмахнулся от участия Головешихи, сказал, что ужинать зайдет в чайную, и пошел в контору колхоза. VII