Как же она сумеет рассказать поподробнее о своих взаимоотношениях с Демидом, если у нее в голове сейчас все перепуталось?

– Тогда… в тридцать седьмом году… я была еще девочка. Он же наш, деревенский. – И облизнула губы, напряженно собираясь с мыслями и с трудом удерживая нить рассказа. – Тогда я еще совсем ничего не понимала.

– Говорите.

Майор Семичастный писал протокол. Анисья поглядела, как записывает ответы майор, стиснула ладони.

– Не помню сейчас. В августе так или в сентябре – арестовали отца. Я побежала к Демиду Боровикову в пойму Малтата. Не помню, что говорила. Просила еще, чтобы он взял меня с собой в тайгу от матери…

– Вы подтверждаете это, товарищ Боровиков?

– Подтверждаю. Случилось это в начале сентября, в первых числах.

– Не вспомните, что она конкретно говорила вам о матери?

– Что она плохая, скверная и что она, ее мать то есть, никого не любит, кроме самой себя.

– А не сказала вам тогда Анисья Головня, что у матери есть особенная, тайная любовь?

– Нет. И слов не было ни о каких тайнах.

– Расскажите, Головня, как появился у вас в доме военный человек в тысяча девятьсот тридцать седьмом году? И кто был этот человек?

Анисья испуганно поглядела на подполковника, но тут же еще ниже опустила голову:

– Он появился… в сентябре, нет, в августе. Помню хорошо, что он приехал ночью.

– Как его встретили? И кто его первым встретил?

– Мать. Она вышла на стук в дверь. Отец был тогда в тайге. Я спросила у матери, кто это? Она ответила, что это ее знакомый, что он из Красной армии… И еще она сказала, чтобы я не болтала языком. И если я не буду молчать, то мне он сам отрежет язык.

– Где он провел ночь?

– С матерью в горнице.

– Вы хорошо помните, что мать один раз сказала вам, что военный из Красной армии, а потом – из НКВД?

Недоумевающий взгляд Анисьи метнулся на подполковника. Она, конечно, хорошо помнит, как сказала тогда мать. И в первых протоколах ее допроса это записано.