– Вот и возьмись за эту «картину» сам, – посоветовал Степан. – Ты ведь еще ни разу не был на пастбище.

– Так там же твоя Агния Аркадьевна заворачивает! С нее можно спросить как с члена партии. Вот поставим вопрос на партсобрании, пусть скажет, по какой причине летние удои молока замерли на зимнем уровне.

Степан промычал что-то себе под нос и тихо затянул любимую песенку, перевирая есенинские слова:

Пейте, пойте в юности,

Бей врага без промаха!

Все равно, любимая,

Отцветет черемуха!..

И сразу же наплыло лицо Шумейки с ее тревожно замерзшими черными бровями, синеглазое, еще совсем юное, с ее жарким, беспокойным лепетом: «Ох, Степушка, коханый мой, як я буду жить без тебя? Никого у меня немае, тико ты едный, и ще дитина пид сердцем. Як же буду гудувати дитину? О лихочко! Ты мене не забудешь, Степушка? Коханый мой, ридный мой! Тико всегда помни: я буду ждать тебя. Всегда, всегда!» И ты, Степан, клялся, что никогда не забудешь Шумейку, но вынужден был оставить ее в хате деда Грицко, железнодорожника с вислыми рыжими усами, а сам ушел с военной частью дальше на запад, по следам отступающего зверя.