Репин возразил, что всегда рад Тане и что она может оставаться у него сколько угодно. Укрыть ее на целых четыре месяца – дело хорошее. Но такое решение – жалкий компромисс. Он продолжал настаивать на их поездке за границу, указывая на все преимущества такого плана перед укрывательством одного из них – именно того, который наименее подвергался риску.

– Нет, – сказал Андрей решительным тоном. – Я не могу теперь оставить Петербург ни под каким предлогом. Бесполезно дольше спорить. Оставим этот разговор.

Лицо Репина потемнело. Этот тон, это упрямство и притом желание укрыть Таню на время ясно указывали, что готовится что-то громадное и что Андрей будет одним из главных участников.

– Опять какое-нибудь адское предприятие? – спросил он тихо.

– Да, нечто в этом роде, – уклончиво ответил Андрей.

С минуту оба помолчали.

– А все-таки я думаю, что вам не к чему так торопиться ломать себе шею. Вы достаточно рисковали жизнью за последнее время. Как раз теперь недурно бы отдохнуть, – произнёс наконец Репин.

– Невозможно, – возразил Андрей. – Солдатам не полагается уходить со службы во время войны из-за того, что они раньше подвергались многим опасностям.

– Да, но от времени до времени их увольняют в отпуск, если уже продолжать ваше сравнение.

– Иногда да, иногда и нет, и вот мы теперь именно в таком положении, когда отпуск невозможен, – ответил Андрей.

Такая несокрушимая энергия и мужество, собственно говоря, и располагали Репина в пользу революционеров вообще и Андрея в особенности. Сам он был так пропитан скептицизмом и видел вокруг себя так много трусости и эгоизма, что не мог не восхищаться цельностью их натур. Не будучи в состоянии разделять их энтузиазма к делу, он чувствовал к ним горячую личную симпатию.

Но теперь, когда его проект окончательно разрушался, раздражение взяло у него верх над всем остальным. Он рассердился на Андрея за его, как он подумал, нелепое упрямство.

– И это ваше последнее слово? – спросил он.

– Да. Не будем больше говорить об этом.

– Положим, я знаю по опыту, какой вы несговорчивый народ. У вас положительная страсть к самоистреблению, и вы будете идти напролом до тех пор, пока у вас останется хоть капля крови. Фанатиков аргументами не проберёшь. Они неизлечимы.

– И ты, Брут, туда же? – воскликнул Андрей с горькой усмешкой. – Я думал, что вы нас лучше знаете. Фанатики, вы говорите! Я сомневаюсь, существует ли такая порода во плоти и крови. Я, по крайней мере, не встречался с ними на своём веку, а опыта, и еще какого разнообразного, у меня, кажется, достаточно. Нет, мы не фанатики, если уже допустить, что есть какой-нибудь смысл в этом слове. Мы благоразумные, деловые люди, и жить хотим, уверяю вас, и вполне способны оценить все радости жизни, если только при этом не приходится подавлять в самом себе наше лучшее я.