В последнее время значительно сократились поездки из батальона в Ленинград. Въезд в осаждённый город даже из фронтовой полосы, окружавшей его, был обставлен очень сложной процедурой и разрешался только по специальным вызовам или пропускам. Говорили, что это продиктовано тем, что через фронт просачиваются вражеские шпионы и разведчики, которые, проникая в город, сеют среди жителей панику, корректируют артиллерийскую стрельбу, наводят самолёты и устраивают диверсии.

Однако Борису всё-таки удалось побывать в городе, как это часто бывает, помог случай.

В конце января 1942 года в сануправлении фронта состоялось совещание, на которое вызывались командиры медсанбатов, начсандивы и командиры медсанрот морских бригад. Емельянов простудился, искупавшись при очередной переправе через Неву, он попал в полынью. Опасались воспаления лёгких. Начсандив лежал в госпитальной палатке санбата под заботливым и медицински очень грамотным наблюдением Зинаиды Николаевны Прокофьевой, ехать в Ленинград он не мог. От дивизии нужно было послать двух человек, решили, что поедут Перов и Алёшкин, последний — в качестве зам. начсандива. В штабе дивизии им оформили документы с соответствующими печатями, подписями и особыми, чрезвычайно секретными, менявшимися каждые сутки, значками. На это обращали главное внимание на КПП, встречавшихся многократно на пути к городу.

Совещание длилось два дня, проводилось оно лично начальником сануправления фронта, генералом Верховским. Алёшкин выступал в прениях и ближе познакомился и с этим генералом, и с главным хирургом фронта, профессором, бригадным врачом Куприяновым. Как мы уже знаем, они встречались в 24-м медсанбате осенью и теперь при встрече узнали друг друга.

Борис и Виктор Иванович остановились у знакомых Перова, это были люди искусства. Глава семьи — отличный пианист, страстный поклонник Соловьёва-Седого и такой же ярый ненавистник Дунаевского, — так, по крайней мере, понял Борис из споров, происходивших за ужином. Ужин представлял собой сухой паёк и 500 граммов спирта, привезённые гостями. Супругой пианиста была певица ленинградской оперетты. Когда Борис с ними познакомился, то предположил, что им, по крайней мере, лет по 45 — такими морщинистыми, худыми и малоподвижными они выглядели. Как же он удивился, когда узнал, что оба они были моложе его почти на пять лет. Из разговоров гости узнали, в каком отчаянном и бедственном положении находилось население Ленинграда, как много ежедневно умирало людей, некоторых из них даже некому было хоронить, они оставались в своих нетопленных квартирах-склепах.