За порогом начиналась Нубия, и река там менялась. С одной стороны высились черные гранитные утесы, с другой стороны расстилались золотистые пески. Там мало жизни, ибо прилегающая к Нилу полоса орошаемой земли слишком узка, чтобы ее возделывать. Собаки, деревушки, поля Египта исчезли, сменившись тишиной запустения. Порой высоко в ясном небе мне удавалось разглядеть ястреба, но в остальном здесь царили молчание и неподвижность.

Однако и этот край не был бесплодным: со времен фараонов здесь намывали золотой песок. Потом мы проплыли по сонному Нилу, разомлевшему под солнцем, мимо обозначавших пределы моих владений глинобитных фортов. Оставив их позади, мы оказались на чужой территории.

Неожиданно речная долина расширилась, и нашему взору предстали манящие рощи финиковых пальм и прославленные поля Дерра. Мы послали людей на берег, чтобы купить знаменитого местного пальмового вина.

Потом закат и еще один день плавания под устойчивым попутным ветром, и впереди показался Абу Симбел. Гигантские фигуры были видны издалека, но темнота спустилась раньше, чем нам удалось к ним приблизиться. Мы встали на якорь и, сидя под навесом с чашами желтого пьянящего пальмового вина, смотрели, как растворяются во тьме каменные великаны. Потом мы зажгли лампы и снова пили вино, любуясь пульсирующим золотым свечением. Что за дивный край!

В тот раз я впервые отметила, что после заката не становится холодно и никакой надобности в плащах и покрывалах здесь нет. Ночь отличалась от дня лишь тем, что с неба не палило солнце.

Едва забрезжил свет, как мы поставили парус. Мне хотелось увидеть великие памятники Абу Симбела в тот миг, когда их касаются рассветные лучи. Проплывая мимо колоссальных сидящих изваяний Рамзеса Второго, мы смотрели, как розовый свет сползал по ним ниже и ниже; однако четырежды повторенный лик великого фараона оставался безмятежным. Тысячи лет четыре колосса охраняли границу былых владений фараонов, показывая нубийцам свое могущество, хотя пески уже подбирались к их коленям. Загадочная улыбка древнего владыки словно говорила о тщете и суетности всего земного: чего стоят наши потуги оставить по себе память, если даже каменные статуи со временем крошатся, словно старые кости. И действительно – одна из четырех голов валялась на песке у ног изваяния, с той же улыбкой уставившись в пустое небо.

Мы приблизились ко Второму порогу, плугом врезавшемуся в плоть этой опаленной солнцем, выжженной, твердой, безжалостной к живым существам земли. С откоса на нас взирали возведенные на обоих берегах Нила сторожевые укрепления из глинобитного кирпича.